Глава 15 Кино на пленке в четыре часа дня (часть вторая)
— Сыграем по-крупному.
Эти три слова упали в толпу изнывающих от безделья пацанов, словно искра в бочку с бензином. Для тринадцатилетних подростков, чья энергия била через край и которые вечно мечтали о какой-нибудь авантюре, но до смерти боялись учителей, не было ничего более соблазнительного.
Скажи это кто-нибудь другой, Лю Фэй наверняка бы покрутил пальцем у виска. Но это был Чэнь Чжо. «Вундеркинд», перед которым даже завуч ходил на цыпочках. Если вундеркинд ведет всех на баррикады, разве это можно назвать хулиганством?
Нет, это научный эксперимент! Исследование истины! Бунт, одобренный небесами!
Глаза Лю Фэя вспыхнули ярче, чем солнце за окном.
— Насколько крупно? — выдохнул он, и в его голосе задрожало предвкушение.
— Настолько, чтобы превратить класс в настоящий кинотеатр.
Чэнь Чжо невозмутимо отхлебнул воды, словно просил соседа передать тетрадку на проверку.
Лю Фэй пару секунд сверлил мальчика взглядом, а затем резко обернулся, отшвырнул в сторону скомканную газету и заорал на весь кабинет:
— Парни! А ну, отставить мазню!
— Слушаем Чжо-гэ! Сдираем всё к чертям и клеим заново! Тащите все старые газеты, черновики, исписанные контрольные — всё, что есть!
— Запечатываем окна наглухо! Чтобы ни единого лучика внутри не осталось!
— Есть! — отозвался хор восторженных голосов.
Толпа парней, изнывавших от духоты и скуки, мгновенно преобразилась.
— Ван Хао! Хватит дрыхнуть! Тащи сюда свою стопку журналов с комиксами!
— У кого есть широкий скотч? Тонкая лента не держит!
— У меня! Вон, в рюкзаке рулон упаковочного лежит!
В классе закипела жизнь. Начался стихийный, но удивительно слаженный «переворот». У вечно галдящей толпы внезапно появилась общая великая цель.
Чэнь Чжо не прикоснулся ни к одному листку бумаги. Он здраво оценивал свои возможности: с его ростом в метр сорок два он даже на столе не дотянулся бы до верха оконного проема. Да и физически он не мог тягаться с этими разошедшимися подростками.
Он стоял в проходе между партами, скрестив руки на груди, словно хладнокровный главный инженер, и раздавал четкие указания, воплощая в жизнь свой грандиозный план.
— Лю Фэй, клей самый верхний ряд. Тяни скотч горизонтально, не экономь. Да, вот так, заводи концы на стену.
— Эй, там, на галерке! Сложите газету вдвое, один слой ультрафиолет пропустит.
— Стыки перекрывайте! Вон в том углу щель, заклейте еще одним листом!
Парни демонстрировали чудеса работоспособности. Такова уж их природа: если заставить их подметать пол или выносить мусор, они будут лениться и отлынивать при первой возможности. Но если поручить им нечто масштабное, одновременно созидательное и разрушительное — они горы свернут.
Они сдвигали парты, выстраивали живые пирамиды. Кто-то стоял на подоконнике, зажав скотч в зубах, кто-то смачивал бумагу водой для лучшего прилегания. Даже девчонки не остались в стороне.
Ли Сяоя организовала «штаб снабжения»: девочки быстро собрали весь скотч в классе, нарезали его полосками и клеили на края столов, передавая «боеприпасы» парням на передовую.
— Держи! Этот подлиннее!
— Осторожно там, не сверзитесь!
— Вон там свет пробивается! Живо латку ставьте!
Класс превратился в огромную строительную площадку. И мальчики, и девочки, еще недавно умиравшие от жары, теперь работали с фанатичным блеском в глазах. Никто толком не понимал, что задумал Чэнь Чжо и что будет дальше. Но само это чувство «коллективного сговора против внешних условий» пьянило.
Это было редкое для строгой школы проявление свободы. Совместное безумство.
Десять минут спустя.
Лю Фэй с триумфальным видом припечатал последний плотный лист газеты «Вечерний Янцзы» в самый центр окна.
Раздался глухой хлопок, и последний лучик света был безжалостно отсечен.
Весь класс погрузился в абсолютную, густую тьму. Лишь тонкие нити света у дверных проемов да едва заметное свечение по краям газетных листов напоминали о том, что на улице в самом разгаре солнечный день.
— Офигеть, ну и темень, — прошептал кто-то в пустоту.
В кабинете воцарилась странная тишина. Было слышно лишь тяжелое дыхание учеников — уставших, но возбужденных. Превращение дня в ночь посреди урока казалось им чем-то запредельно дерзким и захватывающим. Даже изнуряющий зной, казалось, отступил перед этой первобытной темнотой.
— Чжо-гэ, а дальше-то что? — голос Лю Фэя донесся откуда-то сверху, он всё еще стоял на парте. — Что делать будем? Страшилки рассказывать или спать завалимся?
— Спускайся, — голос Чэнь Чжо в темноте прозвучал удивительно четко, с легким эхом.
— Всем вернуться на свои места. Сидеть тихо и не болтать.
Послышался грохот отодвигаемых стульев и шорох одежды. Наощупь все разошлись по местам. Десятки пар глаз, сверкающих в темноте, были прикованы к тому месту, где должен был стоять Чэнь Чжо.
Мальчик отошел от своей парты. Ориентируясь по памяти и скудным отблескам у двери, он пробрался к центральному окну в заднем ряду. Именно там, по его указанию, оставили крошечный незаклеенный участок бумаги.
Чэнь Чжо выудил из кармана циркуль, приготовленный заранее. Он нащупал центр газетного листа. Глубоко вдохнул.
Здесь не нужны были формулы. Требовалось чутье. Интуитивное понимание оптики. Сделаешь отверстие слишком большим — картинка размоется, как при астигматизме. Сделаешь слишком маленьким — не хватит яркости, ничего не разглядишь. Три-пять миллиметров. Золотая середина.
Мальчик приставил иглу циркуля к плотной бумаге и одним коротким, решительным движением проткнул ее.
— Псык.
Раздался тихий звук. Газета была пробита.
Ослепительный луч света мгновенно ворвался внутрь, прорезая плотную темноту кабинета. Словно сияющий клинок или луч мощного кинопроектора, он устремился вперед и ударил точно в белую стену над классной доской.
В следующее мгновение.
На стене, где раньше были лишь облупившаяся побелка да подтеки, внезапно вспыхнула картина. Цветная, живая, пугающе четкая.
Это был мир снаружи. Но мир, вывернутый наизнанку.
Исполинские кроны платанов, точно призрачные зеленые корни, свисали сверху вниз. Было видно каждое движение листвы, каждый блик золотистого солнца на прожилках. Красное здание учебного корпуса свисало с потолка, а его окна напоминали ровные ряды светящихся квадратиков.
Синее небо расстилалось по полу, и пушистые облака лениво плыли под ногами учеников.
Но самым невероятным был стадион. Фигурки школьников, у которых как раз шел урок физкультуры, превратились в крошечных человечков размером с палец. В своих красно-белых спортивных костюмах они бегали по самому верху стены, вверх тормашками.
Ярко-оранжевый баскетбольный мяч взлетел «вверх», в небо, прочертил идеальную параболу и провалился в висящую снизу вверх корзину.
Это было немое кино. Фильм об осени две тысячи первого года, снятый на живую, цветную, перевернутую пленку самой природы.
В классе повисла мертвая тишина. Ученики, раскрыв рты, завороженно пялились на ожившую стену. В маленьком городке начала нулевых, где еще не знали о смартфонах, а цветной телевизор или проектор были роскошью, это оптическое чудо казалось божественным знамением.
— Ни фига себе...
— Мамочки...
— Как это вообще? — Ли Сяоя прижала ладони к губам, ее глаза светились восторгом. Она смотрела на этот перевернутый мир и чувствовала себя Алисой, провалившейся в кроличью нору. — Какая красота...
— Гляньте! Это же Толстяк из второго «Б»! Смотрите, как он мазанул мимо кольца! Ха-ха-ха! — Лю Фэй первым пришел в себя и ткнул пальцем в перевернутого маленького человечка на стене.
Этот смех снял оцепенение. Класс взорвался восторженными криками. Дети наперебой тыкали пальцами в стену, отыскивая знакомых и комментируя походку «ходящих на головах» учителей.
— Смотрите, вон тот на велике — это же дядя Ли с вахты!
— Птица! Птица пролетела! Прямо по полу!
— Ой, глядите, та девчонка пьет воду вверх ногами!
Этот необычный, искаженный взгляд на привычные вещи подарил им удивительное чувство защищенности. Спрятавшись в этой прохладной черной коробке, они, подобно богам, взирали сверху вниз на суетливый, раскаленный мир.
Чэнь Чжо не участвовал в общем веселье. Он молча вернулся к своей парте и опустился в мягкое кресло. В темноте никто не видел его лица. Но он был доволен. Слепящее солнце исчезло, сменившись мягким отраженным светом. Даже воздух, казалось, остыл вместе с приходом темноты.
Он нащупал бутылочку молочного напитка и сделал глоток. Да, холодным оно куда вкуснее.
— Чэнь Чжо, — соседка по парте придвинулась ближе и прошептала с нескрываемым благоговением. — Как ты это сделал? Ты сам это изобрел?
— Это принцип камеры-обскуры, — спокойно пояснил мальчик. — Еще две тысячи четыреста лет назад его описал философ Мо-цзы. Свет распространяется прямолинейно. Проходя через крошечное отверстие, лучи сверху попадают вниз, а лучи снизу — вверх. Поэтому изображение перевернутое.
— Ого... — девочка понимающе кивнула, хотя мало что поняла из теории.
В ее глазах Чэнь Чжо, сумевший превратить душный класс в настоящий кинозал, выглядел просто невероятно крутым. Она тайком вытащила из парты пачку чипсов и вложила ее в руку мальчика.
— На, угощайся, они с томатом, очень вкусные.
Чэнь Чжо принял подношение.
— Хрусь.
Действительно, хрустящие.
— Скрип...
Передняя дверь класса внезапно распахнулась. Острый клин света из коридора ворвался внутрь, мгновенно размыв половину изображения на стене. Ученики, увлеченные просмотром, вздрогнули и разом затихли.
В дверях, прижимая к боку конспекты, стоял Лао Чжао. Его брови были сурово сдвинуты, а на лице читался праведный гнев. Еще в коридоре он почуял неладное: все классы сияли на солнце, и только первый «А» стоял черным монолитом, напоминая дом с привидениями.
— Это что еще за новости?! — гаркнул учитель, и его голос ударил по ушам с привычной мощью классного руководителя.
— Кто заклеил окна? Что за игры в темноте?! Бунт решили устроить?!
— Лю Фэй! Твоих рук дело?! — Лао Чжао уже приготовился метать громы и молнии.
Лю Фэй вжал голову в плечи и хотел было встать, чтобы принять удар на себя. Но не успел он и шелохнуться, как голос учителя внезапно оборвался.
Глаза Лао Чжао привыкли к полумраку, и он увидел. На дальней стене кабинета разворачивалось безмолвное, величественное действо. Яркие краски, поразительная четкость. Он видел даже, как ветер срывает сухой лист со старой акации у края стадиона.
Педагог замер. Как учитель, он, разумеется, прекрасно знал физику процесса. Но за все двадцать лет работы он ни разу не видел, чтобы ученики провели этот опыт с таким размахом и... так красиво.
Весь кабинет превратился в гигантский оптический прибор. Пятьдесят с лишним подростков сидели тише воды ниже травы, завороженно наблюдая, как сама природа рисует светом на стене. Никаких потасовок, никто не спал — все смотрели во все глаза.
Лао Чжао стоял в дверях, не отрываясь от перевернутой картины мира добрых полминуты. Гневные слова, уже готовые сорваться с губ, медленно растаяли.
Он мельком взглянул на Чэнь Чжо, который в первом ряду с совершенно невозмутимым видом хрустел чипсами. Можно было не гадать — это отверстие в газете было делом его рук. Затем учитель обвел взглядом лица учеников: в них читался восторг вперемешку с тихим страхом перед наказанием.
Лао Чжао вздохнул и... бесшумно прикрыл за собой дверь.
Свет из коридора исчез, и изображение на стене вновь обрело былую резкость.
— Ладно, — раздался в темноте голос учителя, в котором слышалось обреченное смирение и едва уловимая теплота.
— Долго не засиживайтесь, глаза испортите. Раз уж заклеили всё — пускай так и остается, хоть жариться не будете.
— На этом уроке самоподготовки те, кто не хочет делать задания, могут смотреть свое «кино». Но с одним условием: сидеть тихо.
— Ура-а-а!!! — класс взорвался приглушенным, но восторженным ревом.
— Спасибо, учитель Чжао!
— Лао Чжао — мировой мужик!
Учитель лишь покачал головой и наощупь пробрался к своему столу. Он тоже поднял голову, глядя на перевернутый мир на стене.
А ведь и правда. Красиво. Знают же чертята толк в удовольствиях.
В тот послеполуденный час 7-й «А» стал самым загадочным и самым завидным классом во всей школе. Пока другие ученики изнывали под палящим солнцем, обмахиваясь книгами и обливаясь потом, они сидели в благословенной прохладной темноте.
Они ели сладости и смотрели уникальный фильм под названием «Осень две тысячи первого».
А «главный режиссер» этой картины в это время низко склонился над партой. Пользуясь скудным светом от проекции, он продолжал методично выводить на бумаге очередную математическую формулу.
Только теперь на краю его стола громоздилась целая гора чипсов, стояли две коробки молока и лежала плитка шоколада, которую кто-то из ребят потихоньку подложил ему в темноте.
А за его спиной Лю Фэй с пацанами шепотом обсуждали принципы оптики, о которых только что узнали от «Чжо-гэ». Ли Сяоя же с подружками азартно выискивали симпатичных парней в перевернутом мире на стене.
Комментарии