Этот внезапный вопль Гоуданя в мёртвой тишине ночи взорвался, как гром, поразив всех присутствующих, и даже господина Пэна, сидевшего на дереве.
На одно мгновение они все забыли дышать.
А Гоудань, выкрикнув это, тотчас обмяк, словно обваренный кипятком баклажан, и без чувств повалился на землю.
На чёрном просёлке воцарилась мёртвая тишина!
Все взгляды устремились на неподвижно лежащего Гоуданя, лица застыли – смесь ужаса и неверия.
Подросток не знал, что думали остальные, но сам он долго ломал голову, да так и не подобрал слов, чтобы описать этот вопль.
Не будь он тому свидетелем, он бы скорее поверил, что такой голос мог принадлежать сгорбленному, морщинистому старику, стоящему одной ногой в могиле, у которого гортань уже начала гнить.
Но он видел это сам: звук вырывался из открывающегося и закрывающегося рта Гоуданя. И оттого мальчика охватило чувство, что этот рот хоть и Гоуданя, но говорит через него кто-то другой!
При мысли о том, как Гоудань ходил на цыпочках, подросток невольно вздрогнул – ему показалось, что даже воздух вокруг стал холоднее на несколько градусов.
Служители, сидевшие на корточках по обочинам дороги и прижимавшие тушёвые нити, придя в себя, переглянулись. В глазах каждого читалась едва сдерживаемая паника.
В том вопле Гоуданя было всего шестнадцать слов, и даже если бы они были безграмотны, смысл был бы им ясен.
«Одна старуха», – явно имелась в виду старейшина семьи Ху, ведь во всей деревне детей, не почитающих родителей, можно было сыскать только в их семье.
А «кто её похоронит – все сгинут навсегда» – это уже прямая угроза им: посмеете поднять гроб на вынос – пеняйте на себя, вырежут всю семью!
Но эти дни они как раз и занимались тем, что готовились выносить гроб с её телом.
Выходит, они сами сунули голову в петлю?
Много всяких обрядов они провели, много мертвецов повидали, но с такой чертовщиной сталкивались впервые!
Гроб старейшины Ху не могли поднять и шестнадцать человек – это ладно. Но чтобы семилетний пацанёнок среди ночи ходил на цыпочках, да ещё так, что его не могли удержать взрослые мужики?
Если бы только это – ещё ладно, господин Пэн его остановил.
Но вдобавок Гоудань, этим жутким голосом, пригрозил им всем истреблением семьи!
Да кто ж такое выдержит?
Храбрости им было не занимать – иначе не стать бы им служителями.
Но и они люди; у каждого за спиной – жена, дети. Кому охота накликать беду на свой дом?
Оттого, при всей своей обычной невозмутимости, сейчас они все побледнели до прозрачности, сидели, прикованные к месту, и даже на лежащего Гоуданя лишний раз боялись взглянуть.
Последние дни не переставая лили дожди, дорога превратилась в сплошную жижу; ночная температура была низкой. Гоудань лежал прямо на этой грязи – будь он хоть здоровяком, всё равно бы замёрз до костей.
И всё равно никто из служителей не осмеливался подойти и поднять его. Каждый боялся, что Гоудань вдруг резво вскочит, задрав голову, и снова заорёт свои слова.
Подросток тоже боялся.
Но всё равно хотел поднять Гоуданя с земли.
Хотя бы перетащить на сухое место.
Но, памятуя о своей истории с «открытой дверью», он не смел действовать сгоряча. Он поднял голову и взглянул на господина Пэна, обхватившего ногами ствол, в надежде на его одобрение.
Но господин Пэн не смотрел на него. Держа в одной руке гонг, он шарил другой по стволу, что-то нащупывая.
Подросток не знал, что тот ищет. Видел только, как господин Пэн долго шарит, но, кажется, не может найти то, что нужно. Движения его становились всё более резкими, и он не замолкал:
— Сучий потрох! Умерла – так и сдохла бы, всё не уйдёшь! Иди, к своим выродкам приставай, а здесь детей пугать – это что за доблесть? — Да что ж это за дерево такое, твою ж… ни одного сучка нету?
Выругавшись, он дёрнул – и раздался треск ломаемой ветки.
Подросток увидел, как господин Пэн повесил на этот обломанный сук медный гонг вместе с молоточком.
Только тут мальчик понял, что господин Пэн искал развилку, на которую можно повесить гонг.
Подвесив гонг, господин Пэн спустился с дерева и, указав на служителей, сказал: «А вы, ребята, принесите-ка с гумна несколько длинных скамей».
— Это…
Служители переглянулись – все мялись, никто не сдвинулся с места.
Господин Пэн вздохнул, ничего не сказал и зашагал к гумну сам.
Подросток – единственный, кто пошёл за ним.
Не успели они сделать и нескольких шагов, как служители окликнули их: они-де сами принесут скамьи, а господин Пэн и «Дабао» пусть остаются.
Скамьи притащили быстро – каждый принёс по четыре штуки, набралось сразу с десяток.
Господин Пэн указал на гонг: «Поставьте их в ряд под гонгом и уложите на них Гоуданя».
Служители, хоть и тряслись от страха, после недолгих колебаний всё же, пересилив себя, подошли.
Скамьи поставили быстро – выстроились в линию, точь-в-точь кровать.
Но тут они замялись: никто не решался взять Гоуданя, помня угрозу про истребление семьи.
Подросток, не говоря ни слова, решительно направился к Гоуданю.
— Дабао! Ты что, жить надоело? — Мужик с тарелками преградил ему дорогу, с тревогой в голосе.
Подросток понял, что мужик беспокоится о нём, покачал головой и улыбнулся: «Дядя, не бойтесь. У меня во всём доме – я один».
С этими словами он шагнул мимо мужика, присел у Гоуданя, подхватил его под спину и под колени и перенёс на скамью, уложив как следует.
Служители, глядя на это, чувствовали на душе тяжёлый камень.
Но, вспомнив вопль Гоуданя, ничего не могли поделать.
— Господин Пэн, я всё сделал, — закончив с Гоуданем, подросток подошёл к нему.
Господин Пэн стоял лицом к гумну, спиной к Гоуданю. Он, неизвестно когда успев вытащить из кармана маленький чайник размером с ладонь, посасывал из него – глоток, другой, третий. Он хмурился, будто о чём-то глубоко задумался, и так, что даже не слышал слов мальчика.
Тот повторил, и тогда господин Пэн очнулся, обернулся, окинул его взглядом с ног до головы, кивнул и спросил: «Того, чего они все побоялись, сделал ты. А сам-то ты не боялся смерти?»
Подросток покачал головой.
Господин Пэн ожидал, что мальчик скажет, мол, смерти не боится. Но тот вместо этого произнёс: «С чего бы не бояться? Когда я на горе капканы на дичь ставлю, вокруг ни души – и то боязно до смерти».
— А тогда чего ж ты его пошёл тащить? — Удивился господин Пэн, приоткрыв рот.
— В книжке было написано: «Понять ошибку и исправить её – вот высшая добродетель», — ответил подросток. — А ещё мать говорила: человеку не стыдно ошибиться, стыдно – ошибиться и не исправиться. Я не должен был открывать дверь. В этом моя вина. Я должен её исправить. И потом… Гоудань, наверное, хочет поскорее вернуться к своей матери…
Тут мальчик запнулся, а затем, озарив господина Пэна ослепительной улыбкой, закончил: «Я тоже. Я тоже соскучился по своей матери».
Комментарии