Мальчик говорил без надрыва, без отчаяния – одна лишь искренняя и спокойная правда.
Но все, кто слышал его слова, чувствовали, как сжимается сердце.
Они понимали: чтобы говорить так легко, нужно было испить жизнь до самого дна.
Лишь тот, кто хлебнул горя сверх меры, способен столь бесстрашно смотреть смерти в лицо.
Господин Пэн смотрел на чистую, непритворную улыбку мальчика, и казалось, будто огромный камень ударил его в грудь – на миг перехватило дыхание.
Раньше он думал лишь о том, какой мальчик рассудительный, и намеренно не замечал его возраста.
Но сейчас до него дошло: этой ребятне было всего пять лет, когда умерла мать!
В том возрасте, когда так нужна материнская забота!
Сколько детворы в эти годы не могут уснуть без маминой колыбельной?
А он – один-одинёшенек, ночь за ночью, – пережил каждую тёмную, одинокую ночь!
Господин Пэн не смел и представить, какой нечеловеческой силой воли он должен был обладать, чтобы, не сломавшись, дожить до этих лет.
Но он понимал и другое: именно этот опыт, именно эти страдания дали мальчику острее любого другого понять, как тоскует дитя по матери в ночи.
Именно поэтому он умел сочувствовать чужой боли, понимая, как Гоудань мечтает сейчас снова оказаться рядом с матерью.
Он сам хлебнул сиротской доли и не хотел, чтобы Гоудань изведал ту же чашу.
При мысли об этом господин Пэн невольно вздохнул – ну надо же; жизнь у парня и так разбита вдребезги, а он всё равно думает только о других.
Да как же на свете бывают такие чуткие дети?
И за что им такое горе?
Господин Пэн отхлебнул чаю. Странное дело: он всегда любил этот вкус, но сегодня чай показался ему горьким.
Таким горьким, что невозможно проглотить.
«Шлёп!»
Мужчина, что бил в тарелки, ни с того ни с сего отвесил себе пощёчину:
— Да я просто скотина! Мальчишку десяти лет стою меньше!
Остальные тоже принялись корить себя: кто говорил, что умри он сам – сын останется с матерью, но если не станет Дабао, то их ветвь рода прервётся навеки.
Гнетущая атмосфера стала ещё тяжелее.
— Сучий потрох, вы что, меня за пустое место держите?!
Слова господина Пэна прервали их самобичевание. Он поднялся, обвёл всех взглядом и фыркнул:
— Хм! Я ж здесь, что ли? Думаете, я, как ненастоящий? А кто посмеет его закопать, тому я устрою такое горе на весь род! Посмотрим, какое такое горе Он, мол, нашлёт на меня?!
С этими словами он протянул руку и погладил мальчика по голове:
— Хороший ты парень. Не бойся, пока я, Пэн Цзинсюань, здесь, с тобой ничего не случится.
Мальчик кивнул и низко поклонился господину Пэну:
— Спасибо, господин Пэн. Я справлюсь.
Спокойная покорность мальчика снова заставила сердце господина Пэна сжаться.
Он поспешно махнул рукой, не стал больше ничего говорить, а направился к длинной скамье.
Он боялся, что, если продолжит, в глаза невольно начнёт «песок сыпаться».
Остановившись у скамьи, господин Пэн сперва закрыл глаза, успокаиваясь, затем открыл их и оглядел лежащего Гоуданя.
Мальчик и служители не понимали, что он высматривает, знали только, что смотрел он долго.
Если бы не редкие вздохи, можно было подумать, что и господина Пэна, как Гоуданя, тоже «захватила» та штука.
Когда все уже почти потеряли терпение, господин Пэн наконец пошевелился.
— Принесите верёвки, свяжите эти скамьи вместе.
Распоряжаясь служителями, он сам подошёл к тому месту, где начинались обе буквы «Z».
Там лежала тушечница.
Служители хоть и не понимали, зачем господин Пэн это делает, но на сей раз не мешкали – разошлись по гумну, ища верёвки.
До этого из длинных скамей на гумне сооружали «гору ножей», так что верёвки были уже готовы.
Господин Пэн же взял тушечницу, выпустил немного нити и резко оборвал её.
То ли показалось, но в тот миг, когда нить лопнула, мальчику почудилось, будто ноги Гоуданя, лежащего на скамье, сами собой дёрнулись.
Однако свет был тусклым, и он не был уверен, не померещилось ли ему.
Но, даже сомневаясь, он не смел медлить – Гоудань с трудом успокоился, и он не хотел, чтобы его снова начало так трясти, что не могли удержать несколько взрослых.
Он тут же рассказал о своей догадке господину Пэну, но тот лишь кивнул:
— Сеть порвана, вот он и дёргается малость, это нормально.
Мальчик не понял, что это значит, но раз господин Пэн сказал, что всё нормально, значит, он знает, что делать, и мальчик перестал тревожиться.
Но за следующие минуты мальчик видел, как ноги Гоуданя дёрнулись ещё несколько раз, и каждый раз Якорный Крюк, вбитый в землю, будто бы подёргивался следом.
Более того, он заметил, что и рука господина Пэна, сжимавшая конец нити, тоже дёргалась.
Продолжалось это, впрочем, недолго. Как только господин Пэн завязал нить мёртвым узлом на петле Якорного Крюка, Гоудань снова затих – будто ничего и не было.
Но господин Пэн, видимо, не посчитал это надёжным. Он поднял ногу и, наступив на Якорный Крюк, вогнал его целиком, вместе с кольцом и стержнем, в землю.
И от этого пинка Гоуданя словно ударило под дых – он принялся бешено биться в конвульсиях, выгибаясь самым немыслимым образом.
Гоудань упёрся ступнями в длинную скамью, прижал руки к той же скамье, запрокинул голову и, упираясь в неё макушкой, выгнулся так, что стал похож на натянутую тетиву лука!
Только лук этот выгибался не вперёд, а назад.
Не увидь он этого своими глазами, мальчик ни за что не поверил бы, что человек способен изогнуть своё тело до такой степени!
— Господин Пэн, Гоудань он…?
Опасаясь за Гоуданя, мальчик поспешил окликнуть господина Пэна.
Но не успел он договорить, как тот, прервав его взмахом руки, сказал:
— Рыба бьётся, сеть рвётся – обычное дело. Скоро пройдёт.
Мальчик ничего не понял, но буквально через минуту после этих слов Гоудань, выгнувшийся дугой, снова лёг ровно и замер.
— Господин Пэн, какого это так? — С изумлением спросил мальчик.
Господин Пэн уже хотел ответить, но тут вернулись служители с верёвками.
— Сначала займёмся делом, потом расскажу.
С этими словами он вытащил из кармана горсть медных монет, приказал служителям зажать их во рту и не разжимать рта, а потом строго-настрого наказал:
— Кто не хочет смерти Гоуданя, пусть делает всё, что скажут, не спрашивая «зачем» и не мешкая. Ясно?
Служители, слушая, дружно закивали, показывая, что поняли.
Убедившись, господин Пэн велел им связать длинные скамьи вместе, а мальчику дал в руки конец шнура от тушечницы и поставил его в ногах у Гоуданя.
Сам же он, взяв тушечницу, принялся обматывать её шнуром вокруг скамьи, виток за витком, крепко привязывая Гоуданя к ней.
Закончив, он достал из короба благовонную палочку, зажёг её спичкой, задул пламя и зажал палочку между средним и указательным пальцами левой руки.
Затем он вытащил из кармана медную монету и, водя ею над палочкой, начал кружить вокруг скамьи с лежащим Гоуданем, что-то бормоча. Говорил он очень тихо, так что никто не мог разобрать ни слова.
Читал он ровно до тех пор, пока не обошёл Гоуданя три раза, остановившись у него в головах.
В тот же миг он подбросил монету в воздух, мгновенно наклонился, воткнул дымящуюся палочку в рот Гоуданя, отступил на шаг, развернулся, достал из короба черепицу и поднял её над головой.
Едва он это сделал, все увидели, как подброшенная монета, падая, попала точно на благовонную палочку!
Монета наделась на палочку отверстием и плотно легла на губы Гоуданя.
Господин Пэн, будто у него глаза на затылке, не колеблясь, с грохотом разбил черепицу об пол и, пока все не опомнились, выкрикнул ошеломляющую команду:
— Поднять гроб! В путь!
Комментарии