Служители, стоявшие на мосту, при виде этого выпучили глаза и разинули рты – от ужаса они забыли, как дышать.
Сколько всего диковинного и небывалого повидали они за свою практику? Но такого жуткого, как с Гоуданем, им ещё не встречалось.
Прежде не то что видеть – слыхом не слыхивали!
Кто ж видал, чтоб человека, привязанного к скамье, прямо так, стоймя, и подняло?
Да чтоб его! Это вообще человек?
Встал – и ладно, так он ещё и ножками скамьи перебирает, словно ходит. Не увидишь своими глазами – ни за что не поверишь!
Тут уж все эти служители принялись завидовать Дабао – он-то не мог обернуться, ему не видать этой жути, что во сне приснится – и то проснёшься.
Паренёк, хоть и сгорал от любопытства, гадая, что за звук за спиной и чем он вызван, помнил наказ господина Пэна и ни разу не обернулся.
Он не оборачивался, но уши навострил – искал хоть какую-нибудь зацепку.
Однако, прислушавшись, он понял: едва он ступил на деревянный мост, звук внезапно исчез!
Ведь раньше стоило ему шагнуть – и следом тут же раздавался глухой удар. А тут уже несколько шагов сделал, а звук всё не появлялся.
Эта внезапная перемена сильно озадачила паренька, и он уже готов был обернуться, чтобы взглянуть, в чём дело.
Но он сдержался.
Хоть паренёк и не видел, стоявшие на мосту служители всё прекрасно разглядели.
При свете керосиновой лампы в руках паренька они ясно увидели, как скамья с привязанным Гоуданем, едва собравшись «ступить на мост», вдруг замерла.
Ощущение было такое, будто у марионетки разом обрезали все нити – остановилась без единого предупреждения.
И не только это: они заметили, как из тела Гоуданя выскользнула едва различимая тень, взобралась на спину господину Пэну и прильнула к ней, а затем так, шаг за шагом, направилась вместе с ним в деревню…
Может, им и почудилось, но показалось даже, будто тень эта обернулась и ухмыльнулась им – мерзкой, зловещей ухмылкой…
Не будь у них во рту медных монет, они бы, верно, завопили от страха и, не помня себя, бросились наутёк из деревни.
Те же, кто только что завидовал Дабао, что ему не видать шагающей скамьи, в миг потеряли всякую зависть – напротив, они были бесконечно рады, что не они стали провожатыми.
Только когда тусклый жёлтый свет лампы в руке паренька отдалился и превратился в крошечную точку, в темноте, с горошину, служители наконец перевели дух.
Они крепко помнили приказ господина Пэна и по-прежнему не смели ни рта раскрыть, ни шелохнуться – лишь стояли на месте да переглядывались, обмениваясь взглядами.
И сейчас, при одной мысли о том, что эта тварь примостилась на спине господина Пэна, они начинали тревожиться за паренька.
Паренёк не ведал о том, что стряслось у него за спиной. Он знал лишь одно: с каждым шагом становится всё холоднее, а ноги всё больнее.
Натерпевшись страху ещё в доме да оставшись без ужина, он уже выбился из сил, и тело его начало сотрясать мелкой дрожью, которую он не мог унять.
Господин Пэн, чувствуя, как дрожит паренёк, весь обратился в тревогу – до того сердце зашлось, до того испугался, что мальчонка не выдержит и рухнет на землю.
Случись такое – все труды пошли бы прахом, да ещё и откат пришлось бы принять, и несладкий.
Но выбора у него не было – приходилось вести паренька. Тот ведь ещё не достиг двенадцати лет, а такой возраст более всего по нраву беспокойным духам. Возьми он кого другого – ещё неизвестно, кто бы кого повёл.
Сейчас господин Пэн надеялся лишь на то, что паренёк, как говорили служители, и впрямь способен терпеть лишения и не пасовать перед трудностями.
Но даже так, превозмогая жестокую боль во всём теле, господин Пэн медленно поднял другую руку, нащупал ею другое плечо паренька, а прежнюю руку убрал.
Так он давал плечу мальчика хоть на миг передышку.
Хоть смена плеча и могла заставить паренька обернуться, господин Пэн всерьёз боялся, что тот просто не выдержит.
Но к великой его радости, малец, сказав, что не обернётся, и правда не обернулся. Не то что те балбесы, с которыми ему прежде приходилось иметь дело: им кричи – «не оборачивайся!», а они в последний момент, будь они неладны, всё одно оборачиваются!
Сучьи потроха бараньи!
Вспомнить – и то зло берёт!
Паренёк чувствовал, что холод на плече сменился, но тело по-прежнему била дрожь.
Этот холод на плече давил на него, словно тяжкая ноша, – дышать стало невмоготу.
Смена плеча давала передышку одному, но вся тяжесть никуда не девалась, и легче оттого было ненамного.
И всё ж лучше так, чем никак.
Хорошо ещё, что мост этот был не так далеко от дома семьи Ху.
Так, дрожа всем телом и стиснув зубы, паренёк дошёл до входа во двор семьи Ху.
Когда он собрался шагнуть внутрь, на плечо его вдруг надавила какая-то сила, удерживая на месте, а затем пятку левой ноги словно толкнули чем-то.
Он как раз собирался шагнуть правой – выходит, надо первой ставить левую?
Паренёк не был уверен в своей догадке и замер на пороге.
Он не знал, что тащится за ним следом, – а ну как ошибётся? Не ровен час, стрясётся беда.
Господин Пэн особо предупреждал: даётся лишь одна попытка, а потому рисковать нельзя.
Пока он стоял в нерешительности, его левую пятку толкнули ещё несколько раз, но паренёк так и не сдвинулся с места.
Даже когда он уже закоченел так, что вот-вот рухнет, он всё равно ждал.
К счастью, ждать пришлось недолго…
— А-а-а! — Раздался из двора полный ужаса вопль.
Паренёк отлично видел: это хранитель покоя, подбросив ладана в траурном зале, обернулся, увидел его на пороге и в страхе осел на землю.
— Дабао? Господин Пэн? Вы-то какого… чего вернулись? — Спросил хранитель, приходя в себя и хлопая себя по груди.
Паренёк знал, что хранителю спать не положено, и, стоило ему появиться у входа, тот непременно его заметит.
Этого-то он и ждал!
Убедившись, что за его спиной господин Пэн, паренёк, не мешкая, шагнул левой ногой.
— Вы…? — хранитель, видя, что те двое ничего ему не ответили и вошли во двор таким странным манером, бросился к ним навстречу, но не успел закончить вопрос, как перехватил дыхание и изумлённо выпалил:
— Господин Пэн, что ж вы это… глаза-то закрыли?
Господин Пэн не ответил хранителю, лишь подтолкнул паренька в плечо, поторапливая.
Паренёк, уже ступив во двор, хоть и не знал толком, куда идти – господин Пэн заранее не объяснил, – не колебался ни секунды и направился прямиком в траурный зал.
По правде говоря, если б можно было, паренёк ни за что не пошёл бы туда: на восьмиугольном столе в зале стоял посмертный портрет старейшины семьи Ху!
Он боялся, что от голода у него снова начнутся видения.
Но идти больше было некуда – только в зал.
Не тащить же господина Пэна, после всех его трудов, спать в боковую комнату, верно?
Раз уж страшно, можно и не глядеть.
И паренёк, опустив голову, смотрел только себе под ноги, твёрдо решив не поднимать глаз на портрет старейшины.
Не ошибся паренёк: стоило ему войти в зал вместе с господином Пэном, как на плечо навалилась чудовищная тяжесть.
Он инстинктивно попытался сопротивляться, да только силы уже оставили его, и он – бух! — Рухнул на колени перед алтарём.
Хорошо, что перед алтарём лежала подушечка – для гостей, приходящих на поклонение.
Не то колени б у паренька потом ныли не один день.
Едва он опустился на колени, как почувствовал: руку с его плеча убрали, и он краем глаза заметил, что господин Пэн, пройдя мимо, направился в глубь зала.
Он всё сидел, низко опустив голову, и видел перед собой жаровню, где дотлевали бумажные деньги, вспыхивая багровыми искрами – вот-вот погаснут.
То ли оттого, что господин Пэн ушёл, то ли от жаровни этой, паренёк почувствовал, что согрелся.
Он не смел шелохнуться – так и стоял на коленях, опустив голову, и смотрел, как господин Пэн ходит перед ним кругами против часовой стрелки.
И ещё он видел: каждый раз, поравнявшись с серединой зала, господин Пэн низко кланялся алтарю и выплёвывал в жаровню какую-то труху, которая сгорала.
Но на третьем поклоне, когда он уже выпрямлялся, господин Пэн вдруг оступился и рухнул на пол, едва не сбив паренька. Хорошо, что он успел отодвинуться – иначе они столкнулись бы.
И тут же, едва усевшись, он – Пфу! — Выплюнул прямо на пол кровь.
Немного крови попало в жаровню с догоравшими бумажными деньгами. Угасавшее пламя вдруг – вух! — Вспыхнуло на целую пядь вверх, ярко озарив весь зал.
Язык пламени заставил паренька невольно поднять голову. И тут…
При этом свете он отчётливо увидел: глаза на портрете, что стоял на столе перед ним, медленно опустились и уставились прямо на него!
А уголки губ портрета медленно поползли вверх, складываясь в жуткую ухмылку…
Комментарии