Как ни был паренёк самостоятелен, он всё же был всего лишь десятилетним ребёнком, а потому при виде такого глаза его расширились, а дыхание перехватило.
Он хотел закричать, но крик застрял в горле – он проглотил его.
Последний остаток рассудка твердил ему: господин Пэн наказывал – не оборачивайся, не смей говорить.
Один раз он уже ошибся – второго раза быть не должно!
Пока сам господин Пэн не разрешит, он не обернётся и рта не раскроет!
Даже когда его колотило от страха так, что зубы стучали, он не издал ни звука – лишь опустил голову, зажмурился и до скрежета стиснул зубы, твёрдо решив молчать.
— Дабао? — Раздался голос господина Пэна. — Ты чего?
Паренёк открыл глаза и увидел, что господин Пэн сидит перед ним на корточках, с кровью на губах и нахмуренными бровями.
Он ничего не сказал, лишь повернул голову и взглянул на портрет за спиной господина Пэна. Портрет как портрет – обычный: глаза не опускались, губы не кривились.
Господин Пэн, проследив за взглядом паренька, обернулся, но не заметил ничего необычного и снова повернулся к нему:
— Ты что там увидел?
Хотел было ответить, но прикусил язык. Вместо этого он ткнул пальцем себе в рот, вопросительно глядя на господина Пэна.
Тот, видя, что паренёк так и не решается заговорить, сперва опешил, а затем, поняв, что мальчонка крепко запомнил его наказ, с огромным облегчением произнёс:
— Главное дело сделано, теперь можешь говорить.
И паренёк рассказал ему всё, что видел.
Выслушав, господин Пэн нахмурился ещё сильнее и пробормотал:
— Не может быть!
Сказав это, он небрежно вытер рот, поднялся, подошёл к портрету старейшины семьи Ху, вплотную приблизился и принялся внимательно его изучать.
При виде этого у паренька сердце едва не выпрыгнуло из груди!
А ну как, пока господин Пэн будет так пристально вглядываться в портрет старухи, тот вдруг оскалится в улыбке, вылезет из рамы, разинет рот да и откусит господину Пэну нос! А потом, жуя и приговаривая: «Вкусно-то как!», – ухмыльнётся? Да от такого и помереть можно!
От одной этой мысли паренька пробрала дрожь.
Но худшего не случилось: господин Пэн, целый и невредимый, водрузил портрет на место. Всё это время портрет оставался всего лишь безмолвной фотографией.
Не найдя ничего подозрительного, господин Пэн сказал пареньку:
— Не бойся, теперь всё должно быть хорошо.
С этими словами он снова присел на корточки и принялся шарить рукой в жаровне.
У паренька глаза на лоб полезли.
Он помнил: когда на Цинмин они сжигали бумажные деньги на могиле матери, деревенские старики особо наказывали – даже если всё не прогорело, нельзя копаться в пепле палкой, не то покойный рассердится.
Паренёк не хотел, чтобы мать сердилась, а потому каждый раз, когда жёг бумажные деньги, он тщательно разделял листки и сжигал их один за другим.
Делал он это с особой тщательностью, и времени уходило больше, чем у других – порой по полдня.
А теперь господин Пэн и вовсе сунул руку прямо в жаровню с горящей бумагой! Разве так не нарушают запрет?
Он хотел было предупредить, но слова застряли в горле.
Господин Пэн – знаток своего дела, нечего ему указывать.
И паренёк, стоя на коленях, молча смотрел, как господин Пэн ворошит пепел в жаровне.
Вскоре тот извлёк оттуда медную монету.
Паренёк подумал, что это та самая монета, которую господин Пэн выплюнул, когда его вырвало кровью.
Монета была вся в пепле. Господин Пэн не стал сдувать его, а протёр её новой, нетронутой бумажной деньгой, завернул в неё и направился к гробу, стоявшему в глубине зала.
Пареньку было любопытно, но он не встал и не вытянул шею – боялся снова встретиться взглядом с портретом. Так он и сидел, низко опустив голову, и смотрел, как в жаровне догорают последние искры.
— Дабао, иди помоги, — позвал господин Пэн.
Тогда паренёк поднялся и, не глядя по сторонам, направился в глубь зала.
Хранитель покоя тоже шагнул было за ним, чтобы подсобить, но господин Пэн выпроводил его, велев идти жечь бумажные деньги перед алтарём.
— А ну попробуй, приподнимешь? — Господин Пэн указал на крышку гроба.
Паренёк, хоть и не понял, зачем это, и хоть его и бросало в дрожь от одной мысли поднимать крышку гроба старейшины, всё же повиновался.
Крышка была тяжёлой – с первого раза он не справился. Тогда он пошире расставил ноги и напрягся – на этот раз ему удалось приподнять один край.
Но лишь на миг – из гроба тут же вырвалось такое зловоние, что паренька вывернуло наизнанку, и он едва не изошёл горькой желчью.
Крышка, разумеется, с грохотом захлопнулась.
Господин Пэн, легонько похлопывая паренька по спине, сказал:
— Сейчас надо будет приподнять повыше. Потерпи немного.
Паренёк, хоть и кружилась голова от рвотных позывов, всё же кивнул.
Только на этот раз он сперва глубоко вздохнул, задержал дыхание и лишь потом взялся за крышку.
Он стоял, затаив дыхание, и видел, как господин Пэн сунул руку внутрь и принялся там что-то делать. Что именно – паренёк не знал, да и знать не хотел.
Вскоре господин Пэн вытащил руку. Паренёк заметил: маленького бумажного свёртка с монетой в ней уже не было – видимо, он оставил его в гробу.
— Всё, можно, — сказал он.
Услышав это, паренёк разжал руки, и крышка со стуком встала на место.
А господин Пэн вытащил горсть медных монет и, начиная с головы, стал раскладывать их на крышке гроба одну за другой, через равные промежутки.
Паренёк насчитал семь штук. Фигура, которую они образовали, показалась ему знакомой – он будто уже видел её где-то раньше.
Не успел он вспомнить, где, как господин Пэн велел ему принести свечи.
Пареньку пришлось идти к хранителю покоя, стоявшему перед алтарём, и просить свечей.
В это смутное время свечи были не по карману простым людям. Даже те, кто пожил зажиточней, обходились керосиновыми лампами.
Но семья Ху – другое дело: они заготовили белые свечи.
По указанию господина Пэна паренёк зажёг свечу и передал ему. Господин Пэн перевернул свечу и, капая воском, закрепил каждую монету на крышке гроба.
Когда воск застыл, монеты намертво пристали к крышке.
Следя за уверенными движениями господина Пэна, паренёк мысленно нарисовал карту маршрута и вдруг понял: семь монет образовывали фигуру – Северный Ковш!
Об этом было написано в «Записках о погонщиках трупов», он сам недавно это читал!
Вот только для чего это нужно – он прочесть не успел: его отвлекли рисовые кексы.
Закрепив монеты, господин Пэн вышел из зала и, тяжело опустившись на скамью во дворе, велел хранителю сварить две миски лапши – для себя и для Дабао, на ужин.
При слове «лапша» у паренька глаза загорелись, а живот предательски заурчал.
Вскоре хранитель принёс две полные миски.
В миске, которую он протянул пареньку, сверху лежала ещё и яичница.
Паренёк, хоть и был голоден, не набросился на еду, а тщательно прожёвывал каждый кусок, прежде чем проглотить, с какой-то особой бережливостью.
— Господин Пэн, а чего это вы вернулись? — Спросил хранитель, улучив момент, когда те двое принялись за лапшу.
Господин Пэн, махнув палочками, сказал:
— Не твоего ума дело. Смотри лучше за покойником.
Хранитель не унимался, ещё несколько раз приставал с расспросами, но господин Пэн лишь молча ел лапшу, ни слова не говоря в ответ.
За это время он даже переложил часть лапши из своей миски в миску паренька, сказав, что старому человеку столько не съесть.
Когда оба покончили с едой, со двора донеслись шаги – это пришли те, кому предстояло нести гроб.
Но едва они вошли, как господин Пэн прогнал их, сказав, что сегодня на гору не пойдут – надо выбрать другой день.
Переносить похороны в деревне хоть и случалось нечасто, но бывало. Потому они, хоть и поворчали, но, вспомнив, как гроб не могли поднять шестнадцать человек, спорить не стали и, развернувшись, ушли.
Не успели они скрыться, как явились наконец запоздавшие из семьи Ху и с порога набросились на господина Пэна:
— Ты, Пэн! Чего это ты всех носильщиков разогнал?!
Господин Пэн смерил говорившего презрительным взглядом, фыркнул и ответил: — «Возвращение души давит на гроб». Сегодня эту крышку кто хошь не поднимет!
— Плевать мне на твоё возвращение и давление! Сегодня же хороним, а не то – гони бабки назад! — Выкрикнул кто-то из семьи Ху.
И в ту же секунду из застывшего в молчании зала донёсся глухой удар – Бум!
Комментарии