Едва репортаж появился в печати, как разразилась настоящая буря.
Письма читателей хлынули в редакцию потоком, выплеснув дискуссию далеко за пределы первоначального круга.
«Выплеснув» – значит, наконец-то переполнив чашу терпения школьной среды, прорвав барьеры между слоями и дав обсуждению распространиться на тех, кого это прежде вовсе не касалось.
Журналист пожал славу и деньги, тираж «Наньду» взлетел до небес – и лишь Фан Синхэ остался висеть мишенью под перекрестными взглядами блюстителей нравственности.
Подросткам в этой ситуации не дали и слова вставить.
Но молчание вовсе не значило, что они приняли эту критику.
Как раз наоборот: среди школьников репортаж породил волну куда более мощную и зримую, чем «Знать, но не подчиняться». Поклонение перестало быть редкостью.
Те, кому он и так нравился, не разлюбили его из-за родительских запретов.
А те парни, что прежде относились к нему прохладно, наконец поняли, до чего же он крут и безумен.
— Фан Синхэ – просто зверь…
В общежитии Сунцзянской второй школы соседи Хань Ханя резко сменили тон — теперь они только вздыхали и качали головами, ругаться уже не получалось.
Се Цзинъюань, ухмыльнувшись, подначил молодого господина Ханя:
— Слышь, старина Хань, похоже, твой статус «самого крутого школьника» под угрозой!
Хань Хань скривился, пробормотав:
— Это другое… обстановка не та…
Другой его приятель, Ма Дэбао, сам подскочил поближе; от волнения прыщи на его щеках налились алым.
— Да он же чертовски дерзкий, в восьмом классе уже всех завалил! Слышь, а как вообще эти северяне машутся? Прямо как в кино?
— Сто пудов!
Парень с первой парты обернулся и изрек с уверенностью:
— Ну как семиклассник может голыми руками победить девятиклассника? Фан Синхэ и его шайка небось просто забили на всё, схватили по стволу и пошли махать – враги со страху и обделались!
Хань Хань тоже полагал, что иначе и быть не могло, иначе не сходилось, но вступать в разговор не хотелось – не было желания участвовать в этой бане.
Самый хилый из одноклассников, Ван Син, попытался остудить эту уродливую горячку:
— Фу, драться – это же дикость! Мы, шанхайцы, народ культурный…
Не успел он договорить, как его осадила соседка по парте.
— Твои папа с мамой – чиновники, они тебя с рук кормят. А Фан Синхэ, если бы он не был жёстким, как бы он себя защитил? Дикость? Дикость и то получше твоей бабской трусости!
Ван Син аж взбесился:
— Сама ты баба! Я – мужик!
Они ни с того ни с сего сцепились, но окружающие, привыкшие к такому, всё ещё горячо обсуждали Фан Синхэ.
— Кому ещё нет четырнадцати? Вот это круто, блин!
— Бросил фразу – и младшие пошли в бой. Блин, ну и мощь!
— Прямо как в кино, даже Чэнь Хаонань не был таким диким.
— Похоже, он прирождённый авторитет – хладнокровный и умный. Не зря же ему удалось подмять под себя школу.
— А по мне, так район Третьей школы для него слишком мелок. Не по масштабу брата Фана.
— Слышь, а как думаешь, теперь, когда это вышло, он весь уезд под себя подгребёт?
— Сто пудов! Да после этого вся шпана уезда, воя, к нему в шестёрки ломанётся! Ему и воевать не надо – брат Фан просто коронуется.
— Ты глянь на него, а потом на наших двоих из выпускного – ничтожества, а не люди!
— Мы же шанхайцы – другое дело.
— Да брось ты про национальность. Я вот что понял: от юга до севера только один Фан Синхэ посмел быть таким дерзким. Второго не найдётся.
— Да не так уж всё и страшно. Он же вроде не дрался?
— За то и ценят Фана – он умный. Людей припугнул, а дело не раздул. Теперь все знают, что его лучше не трогать. Станут ещё журналюги к нему лезть?
— Ишь… А ведь верно…
Они говорили всё горячее и возбуждённее, а Хань Хань чувствовал себя всё более одиноким. Без всякой причины его накрыла тоска по чему-то, что незаметно, но безвозвратно изменилось.
Едва успев стать центром внимания – и тут же перестав быть единственным. К такому трудно привыкнуть.
Но страшнее было другое…
Он не видел в происходящем ничего неправильного. В глубине души он даже завидовал – такой завистью, что словами не передать.
Фан Синхэ жил в другом мире. Его бунт был иного уровня. Это была та яркость, которой Хань Хань не знал, и та дерзость, о которой он боялся даже мечтать.
Крошечная гордость Хань Ханя снова получила сокрушительный удар. Самооценка разваливалась на части, былая бравада шаталась.
Подростковый кризис – и вот она, опять нахлынула боль.
Но даже после всего этого мира было мало: вдруг нагрянул репортёр – якобы для эксклюзивного интервью, но на деле каждый второй вопрос был о Фан Синхэ.
Когда до Хань Ханя дошло, у него от злости задрожали губы.
Вы вообще люди?
Решили, что я тряпка? Да пошли вы!
Молодой господин Хань нахмурился и устроил спектакль, махнув на всё рукой.
Вопрос: «Вы знакомы с Фан Синхэ?»
Ответ: «Не близко».
Вопрос: «Как вы лично относитесь к Фан Синхэ и его „Знать, но не подчиняться“?»
Ответ: «Сначала стоя, потом сидя».
Вопрос: «Гм, я не понял. Не могли бы вы объяснить?»
Ответ: «Когда увидел Фан Синхэ, стоял. Когда прочитал „Знать, но не подчиняться“ – сел. Как вы вообще стали журналистом?»
Журналист скривился, будто лимон съел: «Господин Хань, я спрашиваю о вашем мнении…»
— А мне плевать, о чём ты там спрашиваешь!
Интервью пошло прахом. Молодой господин Хань был не в духе, да ещё и зол – он так грубо и жёстко отшил репортёра, что тот не вытянул ни одного по-настоящему важного вопроса.
Но это не помешало «Наньду» продолжать мутить воду и сеять смуту. Яму, которую он обошёл, тут же занял кто-то другой.
…
В апрельском номере «Ростков» представили семерых участников. Троих из них журналисты из «Наньду» сумели разыскать.
Надо признать, эти гады из «Наньду» были чертовски проницательны, наглы и изобретательны. Мастера раздувать скандалы.
Из всех троих самым осторожным оказался Лю Цзяцзюнь.
Он ответил: «Я видел Фан Синхэ всего раз, и то мельком, ничего о нём не знаю. Всё, что я теперь вижу, – это то, что вы, пресса, рассказываете. Так что же правда? Пусть время рассудит».
После нескольких попыток вытянуть из него что-то ещё, он ответил лишь частично:
«Судя по статье, я им восхищаюсь. У него особенная, высокая острота. „Знать, но не подчиняться“ меня очень вдохновило. Мои одноклассники тоже считают, что его статья лучше. А насчёт драк… у нас в школе такого нет, никто никого не сбивает с пути».
А вот Сюй Жэньцзе, только перешедший в старшую школу, оказался не таким сообразительным – его разговорили легко.
— Про угрозы журналистам я слышал. Ну, как сказать… для него это вроде бы и нормально.
— Он очень заносчивый. Ещё на втором туре держался особняком, ни с кем не общался.
— Характер у него не сахар. Замкнутый, отстранённый. С виду – колючка, и по сути – колючка. Ощущение, будто на ежа смотришь.
— Статья у него, конечно, сильная. Но в его тексте я вижу жгучую злость. М-да, он явно из тех, кто легко переходит к крайним мерам.
— Влияние, наверное, очень плохое?
— В общем, это моё личное ощущение. У нас в школе многие парни им фанатеют – стригутся так же, организуют какие-то «Тринадцать тайбао» или «Двенадцать алмазов», ходят, расталкивая всех плечом.
— Моё мнение? Не надо брать с него пример. Серьёзно. Так и до колонии недалеко.
— Я бы с ним дружить не стал. Я должен хорошо учиться, поступать в университет и стать полезным для общества человеком.
— Я не говорю, что Фан Синхэ бесполезен для общества. Но из того, что я вижу своими глазами, он наносит серьёзный вред. Восьмиклассники гордятся тем, что подражают ему. Это же ненормально, правда?
Журналист просиял и энергично закивал.
Никто не знал, что было у Сюй Жэньцзе на уме, но итог оказался таков: интервью Лю Цзяцзюня положили под сукно, а интервью Сюй Жэньцзе уже на следующий день вышло в газете – вместе с письмами пожилых читателей, составив яростную филиппику.
Заголовок гласил: «Суперкумир для плохих парней: Фан Синхэ, который ведёт их к стремительному падению».
Комментарии