Сун Цзину не спалось. В этот момент снаружи раздался тихий, деликатный стук.
— Кто там? — Спросил он.
Лежавшая рядом госпожа Цуй проснулась и, сонно приподнявшись, с недоумением посмотрела на мужа, у которого сна не было ни в одном глазу:
— А-Цзи, что случилось?
Из-за двери донесся вкрадчивый голос управляющего Сунь Ганя:
— Молодой господин Шиань вернулся.
Услышав это, госпожа Цуй с раздражением и удивлением воскликнула:
— А-Цзи, разве ты не велел этому мальчишке больше не показываться на глаза?
— Прогони его! Не пускай на порог! — Гневно выкрикнул Сун Цзин. Сердце его всё еще ныло от обиды на сына.
Однако Сун Гань после короткого молчания произнес с явной тревогой:
— Господин, он уже в главном зале.
— Какая дерзость! Сун Гань совсем потерял страх, раз смеет распоряжаться в моем доме! — Госпожа Цуй в негодовании ткнула пальцем в сторону двери.
Сун Гань изначально не носил фамилию Сун, но за долгие годы верной и усердной службы в поместье заслужил эту честь. Даже его сын получил в дар сотню му плодородной земли. Можно сказать, по духу он давно стал членом семьи. Но лишь «по духу». Его положение держалось исключительно на умении угадывать желания хозяина, осторожности и четком понимании границ дозволенного. Но сейчас, в глазах хозяйки, он вел себя непозволительно самовольно.
— Жди здесь, — Сун Цзин шумно выдохнул, поднялся, накинул халат и, обувшись в соломенные туфли, направился к выходу.
Госпожа Цуй недовольно бросила ему вслед:
— А-Цзи! Помни, что твой сын – Цэ-эр. А этот Шиань, едва став цзеюанем, разве вспомнил о том, что он из рода Сун? Подумай: если бы цзеюанем стал наш Цэ-эр, разве обошелся бы он с тобой так?
— Я понял. Спи, — на удивление спокойно отозвался Сун Цзин и вышел из комнаты.
Увидев хозяина, Сун Гань почтительно склонился и пошел чуть позади, освещая путь фонарем. Вскоре они подошли к дверям главного зала. Те были распахнуты настежь, а внутри уже горели все светильники.
Сун Цзин вошел, а управляющий, прикрыв за ним двери, медленно удалился. Едва он отошел на несколько шагов, слуга, впустивший Шианя, прошептал с опаской:
— Дядя, мы без спросу пустили молодого господина… Да еще в главный зал. А если хозяин прогневается?
— Скажешь, что это была моя воля, — ответил Сун Гань и, ткнув пальцем в сторону слуги, прошипел ледяным тоном:
— И запомни: отныне называй его «молодой господин Шиань», иначе я тебе язык вырву!
…
Войдя в зал, Сун Цзин увидел сына. Шиань стоял поодаль, сложив руки перед собой и смиренно опустив голову. Сун Цзин, не глядя на него, прошел к почетному месту и сел. Сын по-прежнему не поднимал глаз. В эту минуту он напоминал прежнего себя – робкого, никчемного юношу, который до экзаменов боялся даже встретиться взглядом с отцом, опасаясь упреков.
Сун Цзин горько усмехнулся: Император хвалил его за достойное воспитание детей. Какая ирония – дойти до такой пропасти в отношениях с собственным сыном.
— Благородный муж должен уметь скрывать свои таланты. Что ж, тебе это блестяще удалось, — с холодной усмешкой произнес Сун Цзин. — Хозяйка родила Цэ-эра поздно, а ты, будучи старшим, терпел ее нападки. Вот и решил притворяться посредственностью, чтобы не затмевать брата. В четырнадцать лет ты стал сюцаем, но мачеха из зависти обвинила тебя в гордыне и непочтительности, да еще и твою мать поносила. И ты решил «очернить» себя – пустился в разгул, связался с сомнительными дружками, стал завсегдатаем веселых кварталов… Лишь бы ужиться в этом доме.
Сун Цзин покачал головой:
— И впрямь, автор «Призыва к учению» не мог быть праздным бездельником. Ты дважды проваливал экзамены и взялся за ум лишь тогда, когда пришел черед Сун Цэ. И сразу – первый в двух дисциплинах. Ты талант, Сун Шиань.
— По логике вещей, столь скрытный человек не должен был бунтовать, едва оперившись. Напротив, то, что ты взялся за ум лишь вместе с братом, говорит о желании остаться в семье, в статусе бастарда, несмотря на вражду мачехи. Почему же вдруг ты перестал терпеть?
Шиань молчал, не проронив ни слова.
— Возможно, ты и вправду так думал, но внезапно в тебе взыграла гордость, — Сун Цзин пристально вглядывался в спокойные глаза сына. — Твой дар не дает тебе склонить голову. Тебе двадцать – возраст, когда жаждешь свершений. Ты ворвался в главные ворота, ты нарочно не шел домой – ты выплескивал всё, что копилось годами. Ты стал цзеюанем, угадал волю государя и решил стать мечом в его руках. Ты больше не хочешь быть связан узами семьи.
— Ты… ты знаешь мою слабость к Цэ-эру. Знаешь, что даже если ты цзеюань, я не стану двигать тебя по службе своей властью. И вот ты разглагольствуешь в доме Ситу, заявляя, что всего добьешься сам, ценой собственной жизни.
— Ты обещал вернуться… Я полагал, ты придешь после назначения, когда всё уже будет решено. Или через много лет, овеянный славой, чтобы доказать, что ты не хуже других.
Сун Цзин примиряюще махнул рукой, хотя голос его стал совершенно безжизненным:
— Не стоит, господин Сун. Мне не нужны плоды твоих трудов. Уходи.
Шиань медленно подошел к отцу. Он вынул из рукава золотую фигурку тигра и положил ее на край стола. Затем, так же медленно отступив, развернулся к выходу. Глядя на золотого зверя, Сун Цзин горько вздохнул, но видя это непоколебимое, безмолвное отречение, он внезапно вскочил, схватил фигурку и с силой швырнул ее на пол. Тяжелое золото пробило в деревянном настиле глубокую вмятину.
Сун Шиань лишь на мгновение замер и продолжил путь. В душе отца всё окончательно похолодело, но на смену холоду пришел яростный гнев.
У самых дверей Шиань впервые проявил нерешительность. Он медленно обернулся.
— Говори! Выскажи всю ненависть, что копил годами! — Сун Цзин указывал на него дрожащим пальцем. — Расскажи о своих обидах. Давай, обрушь их на меня. О том, как после рождения Цэ-эра я забыл о тебе. Тебе ведь было больно, ты ведь возненавидел меня? Так кричи об этом! Ты ведь мастер слова, так прокляни меня! Выплесни всё!
Слова были жестокими. Сун Цзин безжалостно рвал последние нити родства, не заботясь о приличиях. Но он увидел, что в глазах сына нет и капли ненависти.
Напротив, там была лишь печаль расставания.
Впервые за этот вечер Шиань поднял голову и посмотрел отцу прямо в глаза. И впервые заговорил:
— Когда вы заняты делами ведомства, вы забываете о сне и пище. По вечерам вы не хотите беспокоить слуг и часто едите холодное, отчего потом страдаете болями в животе…
Сун Цзин замер. Зрачки его дрогнули, а к горлу внезапно подкатил комок. Он стоял, пораженный, не зная, что ответить, ощущая, как острая горечь растекается по всему телу.
Сун Шиань низко поклонился отцу, сложив руки в почтительном жесте. Его голос слегка дрожал, но он старался говорить ясно и твердо:
— Сын уходит… Прошу вас, отец, берегите себя… и ешьте вовремя.
Произнеся последние слова с надрывом, он, не дожидаясь ответа, стремительно вышел прочь.
Комментарии