Лю Чэн стоял на берегу и, вытянув шею поверх рваной холщовой рубахи, заглянул за кусты. Никаких купальщиц он, разумеется, не увидел. В ручье, по пояс в воде, стоял чуть сутулый детина. Совершенно голый. Вокруг него – нехитрая преграда из гальки и водорослей, а в руках он держал рваный невод и старательно закидывал его в заводи.
Юноше стало смешно.
— Любезный Цзили, брат Лю… — окликнул он. — А я смотрю, ты уже не торгуешь циновками? Переквалифицировался в рыбаки?
Тот самый детинушка, которого Лю Чэн уже видел на рынке, обернулся, прищурился, разглядывая подошедшего. Взгляд настороженный, узнал не сразу. Да и узнав, не расслабился – обеими руками всё так же держал перед собой сеть, словно щит.
— Лю Ачэн, что, у господина Жэня не задалось, решил ко мне податься?
— Наш лагерь господина Жэня – в цяоском переселенческом уезде Ланъя, к югу отсюда, я просто мимо проходил. Увидел на берегу рубаху, испугался, как бы не украли, решил предупредить, — Лю Чэн покачал головой, забавляясь всё больше.
Лю Цзили опешил. Позабыв о наготе, он швырнул сеть и кинулся на берег, натягивать холщовый халат и штаны.
Тем временем Лю Хуцзы заметил неладное. С луком в руке он осторожно подъехал ближе и увидел голого мужика, поспешно одевающегося. Мысленно сплюнул, но не успел и рта раскрыть, как из-за дерева вынырнула всё та же рожа Лю Ачэна. Улыбаясь во весь рот, тот помахал ему рукой:
— Брат Аху, какая встреча! Мы тут думали, что чью-то одежду украсть хотят, а это наш же однофамилец, несколько раз на рынке виделись…
Лицо Лю Аху окаменело. Он опустил лук, спешился, подошёл и, с пустыми руками, сложил ладони в приветствии:
— Брат тоже из рода Лю в Пэнчэне? Почему же рыбачишь в одиночестве? Я Лю Цзянь, тоже из клана Лю из Пэнчэна.
Лю Цзили, натягивая халат, машинально хотел ответить на поклон, да одежда-то старая, торопился он, дёрнул – и оборвал пояс, что был пришит к холсту. Остаток не застегнуть никак. Срамота. Лю Ачэн, однако, словно бывалый, быстро нашёл под деревом лиану, отрезал своим ножиком, которым обычно резал солому для сандалий, и дал парню подпоясаться, чтобы тот мог наконец привести себя в порядок.
Только тогда Лю Цзили, красный как рак, сложил ладони в ответном поклоне:
— Лю Лан из Пэнчэна. Слыхал о брате, ты же тот, что у господина Жэня тигров голыми руками берёт?
Тут и лицо Лю Аху смягчилось.
В конце концов, в эти смутные времена поговорка «однофамилец за тысячу ли придёт – и кровная родня не отличит» была не пустым звуком.
Посудите сами: восстание пяти варваров, исход знати на юг, семьи разметало по миру. Выжить можно было только сообща. Но кому верить в этом хаосе? Вот и стала помощь однофамильцев последней святыней.
А уж кровному родичу – тем более.
Вот и Лю Чэн, этот попаданец: если бы не фамилия Лю, разве взял бы его к себе Лю Аху в тот день? И разве поставил бы на ноги? А узнав про генеалогию, сразу замолчал, затвердил, что предки наказали не распространяться. На деле – намекал беспрестанно, что он из тех же пэнчэнских Лю. Так и добился к себе нормального отношения в доме Лю Чжи… по крайней мере, человеческого обращения.
Всё та же история.
— Господин Цзили, раз мы из одного рода, а ты и постарше, есть ли у тебя второе имя? Где живёшь? — Продолжил расспросы Лю Хуцзы.
— Отец с дедом рано умерли, я с малолетства зовусь детским прозвищем Цзили, оно и за второе имя, — ответил Лю Цзили с горечью. — А про род – из того же Пэнчэна, да только родился я в Хэбэе, так что своего клана у нас там нет…
Лю Хуцзы при этих словах метнул взгляд на Лю Ачэна: что ж это за напасть – все хэбэйские однофамильцы в таком положении? Чжэские смутьяны и впрямь сущие варвары, от них добра не жди, а теперь, похоже, на юге-то вернее будет.
— Где же ты теперь, господин Цзили? Нашёл, к кому примкнуть? — При этой мысли Лю Цзянь даже проникся к нему жалостью, в голосе прибавилось тепла.
— Раньше служил у господина Ина… — ответил Лю Цзили, явно смущаясь.
— Ина я знаю, его дед был гуанлинским советником, а с его сыном, Лю Аганем, я на днях виделся, — кивнул Лю Цзянь. — Так ты, выходит, тот самый, что в прошлый раз циновками на рынке торговал?
— Погоди, а что значит «раньше»? — Лю Чэн и не думал вникать в сословные тонкости среди беженцев того же рода. Он уцепился за другое слово в речи собеседника. — Что это ты, брат Цзили, один рыбачишь? И даже рубаху некому посторожить.
Лю Хуцзы тоже перевёл взгляд на молодого рослого сутулого парня.
— Господин Ин не смог меня выносить, вот я и ушёл, — ответил Лю Цзили, заливаясь краской – похоже, ещё более неловко, чем минуту назад без пояса.
Но запнулся лишь на мгновение, а потом заговорил тише, прямо:
— Буду с вами честен! Я у него помогал продавать циновки, корзины и сандалии, а меня обвинили в краже денег. А Лю Агань с отцом позволили этим подлецам меня оговаривать – и слова не сказали в мою защиту… Я со зла ушёл. Даже не вернулся в свой угол. Выпросил невод да топор – и ушёл сам. Вот и рыбачу теперь в одиночку.
Лю Аху усмехнулся:
— Это уж Лю Агань подло поступил. Даже если ты ушёл с пустыми руками, доказав свою честность, его долг был – вернуть тебя. А если и правда деньги пропали – велика ли потеря с тех циновок? У него полно средств, не обеднел бы. А позволить холопам позорить родича – это ж имя рода ронять… Вот мы, новоприбывшие, такие бедные, что соли купить не на что, а такого не допускаем.
— Верно, Ачэн? — Обернулся Лю Хуцзы к Лю Ачэну.
Что мог ответить Лю Чэн? Только кивнуть. Но покачал головой:
— Как ни крути, брат Цзили, так дела не пойдут. Времена такие, что без опоры и защиты, в одиночку – не выжить.
И он посмотрел на Лю Аху.
Тот, однако, был себе на уме. Он прекрасно понимал, к чему клонится разговор, но сделал вид, что не замечает, и, заложив руки за спину, притворился, будто любуется пейзажем.
Увидев это, Лю Цзили почему-то вспылил и тоже надулся, молча.
Лю Чэну было просто тошно. Но он твёрдо решил перетянуть на свою сторону этого однофамильца, чтобы было удобнее прикрываться, поэтому пришлось уламывать этих двоих «молодых людей»:
— Брат Цзили, ты не знаешь! У господина Жэня, конечно, бедно, но он человек справедливый и друзей у него много. Сегодня он специально навестил старого друга, командира гарнизона Гао, и договорился, что в ближайшие дни представит его главному военному округу. Так что даже и зимовать не страшно. Если тебе некуда идти – отчего бы не прийти к нам?
И, не дожидаясь ответа Лю Цзили, повернулся к Лю Аху:
— Брат Аху! Я не говорю о том, что однофамилец за тысячу ли – как кровная родня. Но Лю Агань с отцом – им далеко до твоего великодушия и до господина Жэня. Вот ты хочешь на тигра охотиться… А брат Цзили уже два года здесь, знает, где поблизости водятся большие тигры, куда лучше ставить ловушки, где раздобыть хорошее оружие. Право слово, стоит пригласить брата Цзили в наш лагерь – глядишь, и поможет.
Услышав это, Лю Хуцзы вскинул брови и наконец перестал ломаться:
— Дело говоришь.
Лю Чэн потихоньку ткнул Лю Цзили в торчащий конец пеньковой верёвки. Тот, осознав, до какого отчаяния дошёл, сдержал остатки гордости и, сложив ладони, ответил:
— Прошу господина Жэня и брата Аху принять меня.
— Добро, добро, — Лю Хуцзы наконец расплылся в улыбке, услышав, что этот явно старший по возрасту называет его «братом». — А нам как раз нужна твоя помощь, брат Цзили, чтобы тигра взять.
Тут уж и Лю Цзили начал расспрашивать про тигра. Узнав, что Гао Цзянь, командир гарнизона в Цзянчэне, – давний друг Лю Чжи и обещал представить его главному военному округу, а тигра хотят добыть в подарок главному военному округу Чу Поу, он наконец оживился и принялся подробно рассказывать, где в округе водятся тигры.
Лю Чэн слушал с любопытством. Тут только он понял, что здешние места, Цзинкоу, – это те самые, где сам Сунь Цюань, «посмотреть на молодого князя», охотился на тигров с арбалетом. А ведь Сунь Цюань умер меньше ста лет назад, край этот освоен поздно, так что в лесах и впрямь часто встречались большие тигры… Так что те рёвы, что он слышал раньше, были не выдумкой.
Лю Хуцзы тоже воодушевился и предложил новому знакомому вместе возвращаться в лагерь.
Но тут же спохватился – у него-то всего одна лошадь.
А Лю Цзили только сейчас будто вспомнил, что ему ещё рыбу ловить, и замахал руками:
— Ступайте, я тут дорогу знаю, к вечеру непременно буду. В этой запруде большая рыбина водится, я постараюсь её добыть. Так же, как брат Аху хочет тигра для главного военного округа – так и я рыбу вечером господину Жэню принесу.
Лю Хуцзы, не церемонясь, собрался было уже ехать с Лю Чэнем обратно.
Но Лю Чэн, отойдя с ним в сторону, напомнил:
— Коли уж решили принять этого человека, стоит и потерпеть. Ты скачи вперёд, а я пригляжу за ним и приведу обратно. Среди бела дня, несколько ли – проблем не будет.
Лю Цзянь, всё так же не церемонясь, вскочил на коня и ускакал.
Однако тут же вернулся и кинул Лю Ачэну на руки лук с колчаном:
— Раз уж тут тигров много, будь осторожнее, Ачэн.
Лю Чэн хотел возразить, что не умеет обращаться с луком, но тот ускакал уже далеко. Пришлось идти обратно к Лю Цзили с оружием в руках.
А тот и правда снова разделся и ловил рыбу.
— И правда большая рыба? — Удивился Лю Ачэн.
— И правда большая, — ответил Лю Цзили, не поднимая головы, но вдруг спросил:
— Так вы хотели украсть мою одежду? А увидели, что это я, однофамилец, да ещё и предупредил вас на рынке – и передумали?
— Верно, — не стал скрывать Лю Чэн. Он присел на камень у воды и подробно пересказал всё, что случилось днём у Гао Цзяня. — Лю Хуцзы с детства привык в Хуайбэйском приграничье жить по-хозяйски, даже в беженцах не изменился. Решил, что моя одежда позорит их род… Но на твоём месте, будь там другой, я бы просто поднял шум, чтобы одежду не украли, вот и всё.
— Нищий, без единой холщовой рубахи, а какая гордость, — усмехнулся Лю Цзили, явно насмехаясь.
— Не гордость. Когда человек дошёл до крайности – ни одежды, ни еды, это вина времени. Про воровство и говорить нечего. Но воровать – так у богатых. А тут мужик один рыбачит, бедняк – не ты, так другой; у него всего одна рубаха и есть. Если я её украду, как он жить-то будет? — Выпалил Лю Чэн почти не задумываясь.
— Лю Цзили покосился на него, но промолчал, опустив голову, и продолжил ловить рыбу. Лишь спустя время снова заговорил:
— Как ни крути, а господин Жэнь признал тебя сородичем. Командир гарнизона Гао пошел за ним следом. Не будь этого – в твои годы, один-одинешенек, да еще с дудочкой, враз бы сцапали в зависимые крестьяне, дело обычное.
— Это верно, — искренне отозвался Лю Ачэн, сидевший на берегу с луком и стрелами. — Милости господина Жэня вовеки не оплатить. — Слова его шли от души.
Лю Цзили, пошлепав в воде, снова заговорил:
— Но вы только пришли. Обживетесь – глядишь, не все будут так добры… Я с Лю Аганем и его сыном Лю Ингунем поначалу тоже ладил, а года через три – вот до чего дошли.
— Разумные речи, Цзили-брат, — с уважением кивнул Лю Чэн.
— Все дело в положении, — не унимался Лю Цзили. — Наш брат – ни рыба ни мясо. Поживешь подольше – неопределенность, одно дармоедство, люди и начнут коситься…
— Верно говоришь, Цзили-брат, — снова согласился Лю Чэн. Он был не мальчик пятнадцати-шестнадцати лет и отлично понимал людскую натуру.
— И не думай, что твои сандалии тебя вывезут, — усмехнулся Лю Цзили наконец. — Подумай сам: если бы господин Жэнь и его сыновья впрямь о тебе заботились, разве не дали бы хоть конопляную рубаху?
— Тут ты не прав, Цзили-брат, — в свою очередь не выдержал Лю Чэн. — С чего бы «ложка дегтя в бочке меда»? Уже говорили: однофамилец за тысячи ли, кровная связь. А «кровная связь» оттого, что изначально мы чужие… Иное они делают – мы благодарны, а не сделают – с чего бы нам на них злобиться?
Лю Цзили покачал головой – то ли не убедили, то ли он остался при своем, – и вновь уставился на воду, выбирая место для сети. Но то ли большой рыбы там не было, то ли она оказалась слишком хитрой, он провозился до самого заката – и все без толку.
Тем временем Лю Ачэня на берегу разморило под осенним послеполуденным солнцем, и он уже почти задремал.
Видно, опасаясь, что Лю Ачэн уснет, или что тот усомнится в существовании той самой большой рыбы, Лю Цзили снова заговорил:
— Этот Лю Хуцзы охотой на тигра решил отличиться – ясно желает показать удаль перед главным военным округом, снискать славу тигроборца, а там, глядишь, как Гао Цзянь, выбиться в офицеры… Да и не он один. Я тут два-три года, сколько видел этих обосновавшихся северян – все норовят выслужиться. А ты? Мы знакомы уже несколько дней. Только выспрашиваешь, а сам о себе ни слова. Неужто всю жизнь собираешься соломенные сандалии плести?
Лю Чэн уже клевал носом.
Надо сказать, он здесь сидел не только из опасения, что дело сорвется и собеседник сбежит. Он надеялся: этот человек пришел раньше и, как он заметил, был себе на уме. Вот и решил урвать момент, благо выпал свободный полдень, разузнать о раскладе сил в Поднебесной, о дворцовых делах, о законах, а заодно – как сделаться вольным и счастливым хозяином усадьбы.
Но вышло иначе: того только что прогнали, он полон горечи и то и дело тычет его происхождением, не давая и рта раскрыть.
И лишь сейчас, когда вопрос пришелся в самую точку, Лю Чэн встрепенулся.
И уже готов был с жаром поведать о своем великом замысле – стать владельцем усадьбы, – как вдруг внутри все оборвалось, и он насторожился.
Ведь он – попаданец, и мечтать о сытой жизни в усадьбе ему сам бог велел.
Но вот беда: он присвоил себе фамилию клана Лю из Пэнчэна, прикинулся ученым мужем – а с таким прошлым подобных желаний быть не должно, по крайней мере в его возрасте. Гляньте: Лю Чжи, он же господин Жэнь, стар, но трое его сыновей – чем моложе, тем сильнее рвутся в чиновники.
И Лю Цзили, этот желчный, явно тоже хочет на службу!
Выходит, и ему, паршивому отпрыску знатного рода, надлежит мечтать о чинах?
Нет, надо хорошенько обмозговать, какой у него образ, чтобы ответить складно.
Кто он вообще?
Зовут его Лю Чэн. Родом из клана Лю из Пэнчэна. Еще до Исхода южных земель его предки переселились в округ Цяоцзюнь, где прошло три поколения. Затем дед, занимавший должность при дворе Великой Цзинь, вместе с отцом по неизвестной причине оказался на севере, в землях Хэбэй, и вынужден был служить варварам. Отец – в здешних краях его называют ае – строго-настрого велел помнить о родовом гнезде в Цяоцзюнь, но во время нынешних смут, на фоне бегства из Поздней Чжао, они «разлучились». Он сам, одинокий, спустился на юг, в Цяоцзюнь – не удержался, подался в Пэнчэн, к главному военному округу, который принимал беженцев из центральных земель. По дороге наткнулся на эту ветвь сородичей во главе с Лю Чжи и прибился к ним.
С таким-то происхождением нельзя напрямую заявить: «Хочу усадьбу, жить в свое удовольствие».
Образ рухнет!
Тогда…
— Конечно, я тоже хочу служить, — зажмурившись, медленно размышлял Лю Чэн. Он сидел на корточках на берегу, обхватив лук со стрелами, и старательно изображал ответ. — Только не ради чина или рода. Я хочу в поход на север! Я говорил господину Жэню, что моя семья рассеялась на севере, – но сам давно понял: это отговорка. На деле все мои близкие погибли там…
— …Смута кругом, я до сих пор не знаю, какой отряд учинил расправу: ханьцы или варвары? А может, они просто умерли с голоду? И кому мстить? Допустим, свалить все на цзесцев, но пока я вырасту и наберу силу, будет ли еще существовать царство Поздняя Чжао?
— …В дороге я еще мог гнать от себя эти мысли, но в Цзинкоу уже не обманешься. Думал-думал: обида на отца и деда – она превыше всего. Не могу же я отказаться от мести только потому, что не знаю точного обидчика. Если уж указывать – то на жестокость северных варваров и падение южной знати, из-за которых срединные земли обратились в руины, народ рассеялся, а мои отец и дед погибли.
— …Так что, Цзили-брат, я полагаю: единственный способ исполнить сыновний долг в этой жизни – идти в северный поход. Лишь это принесет облегчение и хоть немного уймет боль в сердце! Не важно, какие варвары хозяйничают на севере и кто правит на юге, – буду биться до конца.
— …А как выйдет – кто знает? Помнишь, как Цзу Ти ударил веслом по волнам и поклялся, что не вернется, пока не очистит Срединные земли. Я тоже, при тебе не побоюсь похвастать, скажу: если выпадет случай, подобно господину Цзу, пасть за родину, глядя в сторону Хэбэя, – пусть будет так же, как этот ручей: уйти и не вернуться!
— …Вот, пожалуй, и все мое желание.
На закате к западу струился ручей, сверкая чешуей волн. Лю Цзили, голый по пояс, сгорбившись, стоял посреди воды и, задрав голову, слушал – и слушал с открытым ртом.
Прошло немало времени, и вдруг из леса за спиной донесся знакомый голос:
— Хорошо сказано! Если бы батюшка не прогнал меня за вами, ни за что бы не услышал такого… Выходит, я тебя, Ачэн, недооценивал! Но и ты, Цзили-брат, меня недооценил. Что хочу большой должности, чтобы никто не смел смотреть свысока, – это правда. Но заодно взять в левую руку лук, в правую – копье, пройтись по полю брани, вернуть стране Срединные земли, а роду – старые владения, разве это друг другу мешает?!
Лю Ачэн, щурясь на закате, обернулся и увидел, как из-за дерева выходит Лю Хуцзы, и мысленно возблагодарил судьбу.
В ручье Лю Цзили уставился на двоих на берегу, открыл было рот, словно хотел что-то сказать, но тут из мутной воды рядом с ним выпрыгнула здоровенная рыбина длиной в локоть – попыталась удрать. Он в панике нырнул и вцепился в нее мертвой хваткой прямо в грязи.
— А вот и та самая большая рыба – разделительная черта…
Некогда Тайцзу, находясь в Цзинкоу, делил с сородичами Лю и радости, и невзгоды. Каждое утро и каждый вечер они вместе рыбачили и собирали хворост. Часто, стоя у ручья, он издавал протяжный крик и говорил сородичам: «Вы, несколько человек, можете дослужиться до губернатора или военачальника». Те спрашивали, до чего дослужится он сам, – и Тайцзу, улыбнувшись, молчал.
«Летопись Левобережья», Ци, Пэй Сунчжи.
Комментарии