За ужином Лю Ачэн досталась деревянная миска ухи, в которой и впрямь плавало несколько ломтиков рыбы. Если считать и обед, сегодня выходила настоящая прибавка к столу, и вечером уже не придётся лежать на сеновале, глотая слюнки при мысли о солёном сыре с тофу.
Настроение в лагере тоже было неплохое – в основном потому, что господин Жэнь принёс от командира гарнизона Гао изрядный запас крупной соли и уксусной ткани.
А ещё – мешок грубой муки; поговаривали, что завтра семья Лю Чжи будет есть бото, и Лю Ачэн понятия не имел, что это такое.
Даже Лю Цзили, поднёсший рыбу, заслужил одобрение господина Жэня и получил позволение остаться в лагере и помогать с охотой на тигра.
Но главное – едва вернувшись после полудня, Лю Жэньгун тотчас объявил добрую весть: в ближайшее время он собирается нанести визит главному военному округу, чтобы просить о размещении… а пока велел всем не сидеть сложа руки: кому ставить ограду, кому запасать хворост, кому собирать тростник да солому для одежды – лишь бы не упустить время и подготовиться к зиме.
От этого весь лагерь пришёл в некое воодушевление.
Можно было предвидеть, что впереди ещё ждут тревоги, потери и труды. Но нынешняя зима, казалось, будет пережита, а уж если перезимуют да примутся за раскорчёвку целинных земель, то к будущей весне и сев станет делом естественным.
Одним словом – дела налаживались.
Но не было ли это обманом чувств? Лю Чэню всё казалось, что семейство Лю Чжи поглядывает на него чаще обычного… Он же не объедался, в самом деле?
После ужина Лю Чэн попросил у старшей сестры Лю Хуцзы иголку с ниткой, зашил лямку для Лю Цзили, а затем повёл того обратно к своему стогу соломы.
И вот тогда-то попаданец наконец смог разузнать у человека, явно сведущего в делах правления и не чуждого заботам о времени, о военно-политической обстановке – о том, о чём неловко было говорить при посторонних.
Да, пятый год Юнхэ, а от Рождества Христова он не знал какого года – это-то он знал. Знал он и то, что в Восточной Цзинь уже четвёртый или пятый год сидит на престоле маленький император. Но что этот малец – всё ещё дитя лет восьми-девяти, поражало.
О том, что молодая вдовствующая императрица Чу слушает дела из-за занавески, он узнал раньше. А вот что князь Куайцзи Сыма Юй назначен главным военным округом императорской гвардии и верховным секретарём, дабы помогать в правлении, – об этом он услышал только сейчас.
Сказать по правде, Лю Чэнь, слушая это, впал в замешательство, но на деле именно так и было: императрица Чу стала в истории Китая первой, кто в прямом смысле слова слушал доклады из-за занавески, и все последующие уже подражали ей.
А то, что князь крови помогал в управлении, – разве не было это исконной традицией Великой Цзинь?
Приходилось лишь сказать: хорошо ещё, что не разделили на двух императриц – Восточную и Западную, а то было бы слишком похоже.
И вскоре он уловил особенности Восточной Цзинь.
Прежде всего – типичная традиция возвышения родственников императрицы по женской линии, о чём Лю Чэн слышал уже много раз. Нынешний главный военный округ Чу Поу, что держал Цзинкоу и Армию Бэйфу, был родным отцом императрицы Чу; а клан Се из Чэньцзюня – этот новоявленный знатный род, который сразу же резал слух, – контролировавший Западное правительство в области Юйчжоу (в направлении Хэфэя), приходился императрице Чу роднёй по матери. Всё это были типичные родственники по женской линии… Должно быть, именно в этом и заключалась политическая основа для того, чтобы Се Ань и Се Сюань стали впоследствии главными героями истории.
Родственники императрицы командуют войсками вовне, князья крови помогают в управлении внутри – так достигалось равновесие.
А затем шёл Хуань Вэнь, унаследовавший положение независимого царства в верховьях реки Янцзы – в области Цзинчжоу, что сложилось ещё со времён основания Восточной Цзинь. Два года назад он уничтожил Чэн-Хань, обосновавшийся в области Шу, его могущество неизмеримо возросло, и он, пользуясь случаем, захватил область Цзянчжоу. Поговаривали, что и область Цзяочжоу тоже оказалась под его контролем. Само его существование и было причиной, по которой все, кто стоял ниже по течению, объединились.
Положение, казалось, достигло некоего внешне стройного двойного равновесия.
А что было дальше – Лю Чэню не требовалось объяснений. Потому что по дороге он уже наслушался до мозолей в ушах – всё, всё изменилось из-за смерти одного человека летом нынешнего года.
Ши Ху – это имя, на слуху у позднейших интернет-пользователей, олицетворение тирании, – умер в пятом месяце. Его смерть напрямую привела к крушению режима Ши-Чжао и к новой «куриной битве» на севере.
А перед лицом полного развала старого противника весь двор Восточной Цзинь, считавший себя законным наследником, поставил на повестку дня северный поход. Прежнее двойное равновесие неизбежно должно было рухнуть под натиском этого похода.
Более того, это «напрямую привело» к тому, что Лю Чэн в одиночку отправился на юг и вместе с людьми из этого лагеря оказался оторван от Цзинкоу.
— Ты с севера пришёл, знаешь обстановку на севере? — Спросил вдруг Лю Цзили, когда Лю Чэн, переживший за день столько событий и только что уяснивший для себя «расстановку сил в Поднебесной», уже готов был мирно уснуть в своём стогу.
Да откуда ж мне знать-то!
Лю Чэн мигом проснулся, но делать было нечего, пришлось, скрепя сердце, переспросить:
— А что именно желает знать брат Цзили об обстановке?
— Верно ли, что шичжаоские цзе не устоят? — Серьёзно осведомился Лю Цзили.
— Непременно так, — выдохнул Лю Чэн, пытаясь собраться с мыслями. — Ши Ху был жесток до такой степени, к тому же ху правили ханьцами, меньшинство – большинством, пока он был жив, ещё держалась какая-то сила прежней власти, а как умер – развал неизбежен, спасать нечего.
— А кто сможет занять его место? — Продолжал допытываться Лю Цзили.
Лю Чэн тщательно порылся в памяти, наскрёб кое-какие обрывки впечатлений и выдал ответ, более-менее соответствовавший логике:
— В ближайшее время никто не сможет занять его место целиком, но уж точно найдутся те, кто разделит и расхватает куски, создав удельные владения… Мужун из сяньби смогут отхватить Хэбэй, а Фу из ди – Гуаньчжун, верно? А потом ещё не одно десятилетие уйдёт на выяснение, кто кого.
Лю Цзили слушал с чрезвычайным недоумением и тотчас переспросил:
— Ты с севера идёшь, говоришь о народе ди – значит, непременно о Пу Хуне из Фантоу, откуда же взялись какие-то Фу из ди, чтобы ставить их на одну доску с Мужунами из сяньби?
— А вождь ди носит фамилию Пу? — Лю Чэн в сердце своём запаниковал, но поспешил уточнить. — Если только одна эта семья, то, верно, Фу? Я, как слышал, всё твердили «Фу» – иероглиф: трава вверху, «платить» внизу… Может, ты ослышался, а я запамятовал…
— «Трава и плата» – быть царём… — Лю Цзили опешил, а потом вздрогнул и сам же домыслил. — Уж не потому ли они сменили фамилию на Фу, что есть иероглиф «трава» и «плата» в соответствии с пророческими апокрифами? Я давно слышал, что семья Пу Хун помешана на чэньвэй.
— Слышал я от других, что так и есть, может, и впрямь фамилию сменили, — поспешил отвертеться Лю Чэн.
— Вот оно что, — кивнул Лю Цзили и сам же всё для себя объяснил. — Пу Хун и его ди из Фантоу, похоже, как только Ши Ху умер, номинально покорились двору, а сами втихаря занимаются этими гаданиями да фамилию меняют – стало быть, амбиций у них не убавилось. Они из Гуаньчжуна, воспользоваться случаем да уйти в Гуаньчжун и сесть там самостоятельно – это логично… Но как же цяны?
— Какие ещё цяны? — Спросил Лю Чэн, испытывая всё большую тревогу. Про то, что Фу Цзянь – из ди, что он возвысится и устроит битву при реке Фэйшуй, он, конечно, знал. Но какие такие герои-цяны? В эпоху Шестнадцати государств пяти варварских племён такая неразбериха – он же не историк, в лучшем случае прочитал пару интернет-романов да посмотрел несколько видеороликов, разве можно всё упомнить?
— Яо Ичжун из Шэтоу и его цяны, — выпалил без запинки Лю Цзили. — Яо Ичжун вместе с Пу… нет, с Фу Хуном покорились из Гуаньчжуна Ши-Чжао, одного поселили в Шэтоу, другого – в Фантоу, прозвали их «две головы». Каждый раз в поход выступали как левое и правое крыло армии, всегда рядом. Яо Ичжун тоже непременно захочет вернуться в Гуаньси.
— Не ты ли меня спрашивал, кто победит? — Поспешил перепутать вопросы Лю Чэн. Про этого Яо Ичжуна он и впрямь ничего не знал, имени-то раньше не слышал, оставалось только гадать, что он и его цяны проиграли. — Я думаю, в Фу Хуне больше таланта и великих замыслов – они смогут одолеть цянов.
— Я бы не сказал, что цяны уступают ди, но если говорить о возвращении в Гуаньчжун, то ди и впрямь в более выгодном положении. Потому что занятый ими Фантоу – единственный путь для цянов в Гуаньчжун, — промычал в темноте Лю Цзили, но всё же высказал собственное мнение. — А разве двор не вмешается в дела Гуаньчжуна? Губернатор области Лянчжоу Сыма Сюнь сейчас находится в Ханьчжуне – он непременно выступит, верно? И Хуань, Покоритель Запада, его войска в Цзинчжоу – разве он не сможет взять Гуаньчжун через проход Угуань?
— Главный военный округ ещё и в поход на Цинчжоу собирается… — наконец не выдержал Лю Ачэн.
Лю Цзили поперхнулся и замолчал.
Лю Ачэн, само собой, с облегчением вздохнул и приготовился спать дальше.
Неведомо сколько времени минуло – Лю Цзили всё ещё не спал и снова спросил с другого конца стога:
— Пусть Ши-Чжао и рухнет, но армии-то остались. Неужели не найдётся ханьского героя, который наведёт порядок? Ши Минь держит в руках главные силы гвардии, у Ли Нуна есть армия Цихо – разве они не смогут?
Он и не ждал ответа – с противоположной стороны уже послышался лёгкий храп. Да и, если следовать прежней логике собеседника, ответ уже был дан: победят Мужуны.
И вправду – храп лишь чуть прервался, а затем возобновился, ровный и неторопливый.
Лю Цзили тоже замолчал, повернулся на другой бок и уснул.
Наутро следующего дня Лю Хуцзы сам явился к ним, чтобы продолжить разговор об охоте на тигра. Лю Цзили и глазом не моргнул, словно уже приготовился, а вот Лю Чэн собрался было незаметно улизнуть – ему совсем не хотелось во всё это впутываться.
Но Лю Аху вдруг с недоумением спросил:
— А куда это Ачэн собрался?
— Да есть пойду, — ответил Лю Чэн с тревогой на душе.
— Я захватил пареного чумиза, — указал Лю Хуцзы на лошадь позади себя. — Командир гарнизона Гао дал нового чумиза, на троих в дорогу хватит. Остальные поедят и подойдут следом…
— Пока не нужно так много народу, а вот мул пригодится – груз таскать, — вмешался Лю Цзили. — Мы сегодня в основном за снаряжением.
Даже свежий чумиз манил, и тигров нынче трогать не собирались, но Лю Чэн всё равно боялся ввязываться и снова заспорил:
— Мне ещё с соломенными сандалиями помогать, сегодня же базарный день!
— Великий муж должен стремиться к дальним далям, а не думать каждый день о том, как плести циновки да торговать сандалиями! — Лю Хуцзы аж дар речи потерял. — Пусть этим третий дядюшка займётся!
Лю Чэн тут же собрался было просветить собеседника на предмет Лю Сюаньдэ, но тут снова встрял Лю Цзили:
— Если ты, Ачэн, обычно плетёшь сандалии да торгуешь циновками ради пропитания в лагере, то теперь охота на тигра – главное дело для пропитания всего лагеря. Потому что лишь главный военный округ может разместить и прокормить столько людей, всё остальное – пустое. Как же ты можешь не идти? А если ты смолоду имеешь стремления, а плетение циновок и торговля сандалиями – лишь способ скоротать время, то теперь тебе надлежит думать о будущем отцов и старших в лагере. Иначе, когда в будущем пойдёшь в армию в северный поход, кто захочет тебе помогать?
Зачем ты говоришь такие глубокие вещи? И зачем указывать на моё амплуа?
Лю Чэн обессилел, но вынужден был признать: дело не только в том, что собеседник загнал его словами в угол, – он был, по сути, прав. Даже если в будущем он захочет построить свою крепость, придётся рассчитывать на то, что сначала нужно дать, чтобы потом взять; не взяв на себя ответственность за лагерь, кто пойдёт за ним?
А для лагеря в этот момент самым важным делом была подготовка к визиту к главному военному округу.
Делать нечего, пришлось спросить:
— А куда мы пойдём за снаряжением? И где взять денег?
— Брат Цзили сказал прошлой ночью, что неподалёку есть торг, — быстро замахал руками Лю Хуцзы, увидев, что товарищ перестал упрямиться. — Сначала поглядим на снаряжение, а если оно пригодится, так и деньги найдутся. Только поторапливайся, время терять нельзя.
На том и порешили. Сначала пошли за несчастным мулом, затем, перекусывая на ходу чумизовыми колобками, двинулись по главной дороге за пределы лагеря. У выхода из долины немного подождали – и впрямь собралось ещё человек семь-восемь дюжих молодцов с луками за спиной. Тогда Лю Цзили повёл отряд, Лю Аху гордо восседал на коне, Лю Чэн вёл в поводу мула, а остальные семеро-восьмеро шли следом – и все они с решительным видом двинулись в путь.
На сей раз они не пошли на север, к великому тракту Цзинкоу. Напротив, следуя за Лю Цзили, они свернули на юг по великому тракту Цзюйжун. Однако, не доходя до самого Цзюйжуна, они повернули на восток, на узкую тропу, прошли несколько ли, снова сделали крюк на юг, а затем ещё семь-восемь ли – и, поднявшись на невысокий холм, увидели распростёршуюся перед ними равнину: вдали показался довольно большой, обнесённый изгородью рынок.
Хоть до него было ещё далеко, но уже можно было разглядеть, как в разные стороны разбегаются межевые тропы, снуют люди – заметно было, что там оживлённо.
Лю Аху, сидевший на коне, не замедлил похвалить:
— Хорошо, что есть брат Цзили, а то мы бы и не знали, что тут есть такое место.
Лю Чэн почти машинально усмехнулся:
— В следующий раз можно будет и сандалии сюда продавать приносить…
— Нельзя, — обернувшись, строго предупредил Лю Цзили. — Это не стихийный рынок и не казённый – это частное владение. Все лавки и товары здесь – собственность наставника Ду. Он и сам продаёт свои циновки и сандалии – как же он пустит сюда тебя?
Лю Чэн снова опешил, но тут же понял: он всё время, как приехал в Цзинкоу, думал об укреплённых усадьбах, но кто бы мог подумать, что ближайшая окажется так близко? И к тому же такая внушительная!
На миг его охватил подъём – он приготовился как следует всё изучить и перенять, чтобы в будущем передать передовой опыт добросовестной предпринимательской деятельности.
По правде говоря, при этих словах даже у Лю Хуцзы и сопровождавших их крепких парней в глазах что-то изменилось.
Однако, когда они приблизились к торжищу, Лю Чэн сразу заметил кое-что странное – например, женщин на пути попадалось чересчур много, и по большей части молодых. Более того, держались они свободно и раскованно, так что несколько парней то и дело оборачивались им вслед, а те и сами порой принимались заигрывать с их отрядом – совсем не так, как беженки с берегов Хуай. А ещё – слишком много было алого, того самого багряного цвета: от одежды до стягов на торжище. Когда же они вошли внутрь, оказалось, что все – и торговцы, и владельцы товаров, и крестьяне, что сновали взад-вперёд, – мужчины и женщины, все поголовно, носили багряные повязки или подвязки для волос.
Лю Чэн ещё пребывал в недоумении, но Лю Аху вдруг прозрел и, пригнувшись с седла, тихо спросил:
— Брат Цзили, уж не из Тяньшидао ли здешний хозяин?
— Как же так, вы хоть и новички, а о наставнике Ду не слыхали? Он и есть здешний, цзинкоуский, хозяин из Тяньшидао… — Лю Цзили тоже удивился. — Говорят, сам князь Куайцзи, который вершит всеми делами в государстве, и многие нынешние отпрыски Ванов и Се, а также молодые люди из южных родов Шэней, Гу, Чжанов и Лу – все они почитают его за наставника… Мы-то пришли только за покупками, так что не стоит привлекать внимание и поминать его имя всуе.
Лю Аху перепугался.
— Да вы не тревожьтесь так, — вздохнул Лю Цзили и снова принялся успокаивать. — У него таких поместий с торжищами в трёх областях У с десяток наберётся, да ещё он разъезжает к вельможам и знати – то беды отводит, то о счастье молит, то посвящения в таинства совершает. Есть у него дома и за стенами Тевэна, и в самом Цзянькане – когда ему на этот рынок заглядывать? Считайте это обычным частным рынком при укреплённой усадьбе. Просто тут, под именем наставника Ду, за товаром не досматривают, вот и всё.
Тут Лю Хуцзы наконец перевёл дух.
А вот Лю Ачэн, напротив, узнав, что это владения Тяньшидао, загорелся ещё большим любопытством – и, как всегда, его занимало совсем другое:
— Брат Цзили, а как досталось наставнику Ду это поместье с рынком? Ему его верующие подарили?
— Ну да, — кивнул Лю Цзили. — Последователи подносят зерно, детей, поля, лавки – и людей, и добро – всё в Дао… Хотя, я слышал, кто-то говорил, что этот надел подарил наставнику Ду клан Шэнь из Усина… Выходит, тоже от верующих подношение?
Лю Ачэн цокнул языком, но с некоторой досадой – похоже, их способ обзаводиться усадьбами ему было не перенять.
Лю Хуцзы же, будучи помоложе душой, сперва успокоился, но, проехав ещё немного, они снова столкнулись с тремя-четырьмя молодыми женщинами в багряных повязках. Те сперва затянули непонятную песню на уском наречии, а потом принялись указывать на них пальцами и заигрывать. Лю Хуцзы не выдержал и, едва те прошли мимо, спросил:
— Брат Цзили, говорят, что вступившие в Дао мужчины и женщины должны под руководством верховного наставника соединяться, а у тамошних наставников бывает до сотни жён и наложниц, и они часто устраивают великие сборища без различия родства – правда это?
Лю Цзили с досадой огляделся и, понизив голос, объяснил Лю Хуцзы и толпе раскрасневшихся парней:
— При вступлении сперва подносят зерно и приносят клятву учителю, а потом уже посвящённый в таинства наставник руководит соединением мужчин и женщин для отпущения грехов – это правда. А что до сотен жён и сборищ без различия… так ведь то же самое, что и домашние певички у богатых и знатных родов! Одно и то же!
От этих слов не только Лю Хуцзы опешил, а потом быстро всё понял – но и Лю Чэн тоже осознал. А ведь верно! Чем это отличается от тех историй про тягающихся роскошью аристократов, у которых дома по сотне, а то и по тысяче певичек и рабынь?
И потом – знатные люди могут стать чиновниками, а может ли твой посвящённый наставник из Тяньшидао? Если бы мог занять земную должность, стал бы он добиваться чина небесного, вписанного в реестр небожителей?
От такой мысли наставники из Тяньшидао сразу показались всего лишь богатыми, но низкородными аристократами – такими же местными царьками в своих усадьбах, как и везде.
При этой мысли Лю Хуцзы вмиг утратил всякий интерес.
Лю Ачэн же думал о большем и только качал головой. Он был попаданцем и не имел живого представления о жизни знати, привыкнув смотреть на вещи с точки зрения низов… В конце концов, если говорить о различии: у аристократов красавицы были всего лишь расходным материалом для застолий между своими, а в Тяньшидао молодые женщины служили средством привлечения крепких парней в зависимые крестьяне – и всё-таки это был способ притягивать и сплачивать молодых и сильных.
Да, сплачивать.
Незнакомые мужчины и женщины через ритуальное соединение вступали в Дао, а низовые «сборища», похоже, были не просто распутством и совместным пользованием сексуальными ресурсами. Это был ещё и самый крайний, самый еретический способ сломать преграды и сформировать общинное сознание.
В более поздние времена подобные вещи встречались в некоторых крайних сектах и замкнутых кружках.
Особенно в эту эпоху – внешне, может, и нельзя было назвать строгость нравов всеобщей, но моральные устои всё же объективно существовали, и, если судить по истории, их не сокрушили ни Тяньшидао, ни фэн-люйская вольность эпохи Вэй-Цзинь – напротив, они в конечном счёте восторжествовали… И выходит: снаружи – узда благопристойности, налоги, повинности, военные бедствия, а внутри – отказ даже от базового чувства стыда. Обмен телесными жидкостями и общее имущество формируют замкнутую группу, внутри которой все могут быть друг с другом наги и служить друг другу экономической опорой.
Разве такая группа не будет крепкой?
Только вот даже более поздние нелегальные организации, когда занимались подобным, старались это скрывать. Да и в самом Тяньшидао всего этого потом не стало – видно, не было в этом никакой устойчивости… Достаточно подумать: а как же тогда быть с семейной собственностью и трудовой мотивацией? Разве может в такой среде выжить подлинное человеческое освобождение и любовь?
И если судить по историческому опыту, такие самоизолированные группы, противящиеся светским законам и традициям, легко порождают внутренних тиранов или падших – тем более что это ещё и сугубо религиозная община.
Всерьёз рассматривать это как путь в будущее не стоило.
Но и конкурировать с ними, если задумал строить свою усадьбу, было очень трудно.
И не только это. Подумав о Тяньшидао, Лю Чэн вспомнил придворные новости, выведанные вчера вечером у Лю Цзили, и они показались ему ещё более удивительными – на севере полный разгул нашествия «пяти варваров», идёт «королевская битва»; на юге – императрица-вдова за занавесью, князь-регент при ней, аристократия расслоилась до предела, двор поделён до последнего местечка, да ещё Хуань Вэнь поднимается в верховьях; а в этом Цзинкоу, где живут сотни тысяч, – тут тебе и главный военный округ, и Армия Бэйфу, и высшая знать, и низшая, и беженцы, и усадьбы, и Тяньшидао.
Ах да, ещё и северный поход, и охота на тигра, и лагерь, который должен стать лучше.
Истинно – кипучая жизнь, всё в движении и соревновании.
Только вот среди этого калейдоскопа – где же место для него? Когда же он построит свою усадьбу?
Так не терпится!
Размышляя так, он вместе с отрядом уже добрался до частного рынка. Прямо за Лю Цзили они направились к нескольким определённым лавкам. Сперва посмотрели большие сети и пеньковые верёвки, потом мечи, потом луки со стрелами. Лю Хуцзы, всё больше хмурясь, наконец вышел, скрестив руки на груди, и без обиняков обратился к Лю Цзили:
— Брат Цзили, кое-что сгодится, но вот мечи, луки и стрелы – эти вещи и то, что я привёз с Хуай, не чета. Как с таким на тигра охотиться?
Лю Цзили стало неловко, и он явно заколебался.
Лю Чэн до этого молчал, потому что в этом не разбирался, но, увидев реакцию обоих, решил спросить напрямую:
— Брат Аху, что нужно, чтобы охотиться на тигра?
— В первую очередь – длинное копьё, и лук нужен покрепче, — выпалил Лю Аху. — А верёвки для ловчих ям у них продают, это они согласны.
— А брат Цзили, есть ли у них здесь длинные копья и крепкие луки? — Кивнул Лю Чэн и обратился к другому.
— Есть, конечно, — тихо ответил Лю Цзили. — Только это не для простых людей. Да и, как я уже сказал, это частный рынок семьи наставника Ду. Если они не хотят выставлять товар, что мы сделаем?
С этими словами он мотнул головой.
Остальные двое взглянули в указанном направлении и действительно увидели: в лавке, где они были раньше, здоровяк в багряной повязке и долгополый управляющий в багряной же налобной ленте, переговариваясь, откровенно разглядывали их отряд.
Было ясно: долгополый, получив известие, пришёл специально, чтобы взять ситуацию под контроль – лавки на этом рынке намеренно отказывались продавать оружие чужакам.
Увидев это и услышав такие слова, даже Лю Хуцзы, осознав происходящее, приуныл – видно, опасался имени Тяньшидао.
Но Лю Ачэн, который ещё по дороге провёл себе «саморазвенчание» и избавился от ореола таинственности вокруг этого учения, отнёсся к этому иначе. Он сунул повод своего мула в руки Лю Цзили, решительно вернулся в лавку и, поклонившись сложенными руками тем двоим, сразу заговорил громко:
— Здравы будьте, собратья по Дао. Не будет ли здесь посвящённого в таинства небесного чиновника? Мы из клана Лю из Пэнчэна. Тот, кто снаружи, – родной внук бывшего правителя округа Яньмэнь и Шаньюя на страже сюнну, господина Си. По поручению командующего гарнизоном Гао из Цзянчэна, который приходится нам близким другом, мы должны добыть для главного военного округа, господина Чу, тигра в дар на праздник Двойной девятки. А потому хотели бы раздобыть здесь надёжное снаряжение. Если таковое найдётся, прошу устроить встречу.
Те двое, глядя, как человек в короткой холщовой рубахе и штанах, до этого похожий на безмолвного слугу, входит и так свободно ведёт речь, сперва изумились, а на середине речи явно растерялись – выпустили руки, выпрямились, а когда дослушали до конца, вовсе потерялись, переглядываясь в полной растерянности.
— Я мастер талисманов – разделительная черта…
Оба Си чтили Дао, оба Хэ почитали Будду – всё через подношения. Средний шаншу Се говорил: «Оба Си угодничают перед Дао, оба Хэ льстят Будде».
— «Новое изложение рассказов, в свете ходящих», глава «Насмешки», двадцать пятая.
Комментарии