Полдень, квартал Нинъян.
В одном из переулков западной части сиятельный старец, облаченный в роскошное платье, постучал в ворота частной школы.
Изнутри донеслись шаги.
Мужчина средних лет, стоявший перед воротами, обернулся к двум рядам стражи:
— Ждите снаружи.
Изъеденная вредителями деревянная створка приоткрылась. На пороге показался старый ученый с недовольным лицом, которое при виде гостя стало еще более мрачным.
— Зачем явился? — Холодно спросил старый наставник.
— Встреча старых друзей, а ты, брат Жухуэй, даже на порог меня не пустишь? — С добродушной улыбкой проговорил старец.
Старый ученый покосился на вооруженную охрану и сухо бросил:
— Заходи.
На госте был нарядный халат с круглым воротом, запахом на правую сторону и широкими рукавами, сшитый из превосходного узорчатого шелка. Темно-синяя ткань отливала благородным блеском, а ухоженная борода уже подернулась благородной сединой.
Заложив руки за спину, он не торопясь обошел двор, оглядываясь по сторонам, и со вздохом заметил:
— Брат Жухуэй, ты ведь выходец из знатного рода, обладаешь глубочайшими знаниями, а тратишь жизнь в Восточной столице, обучая сопливую детвору грамоте и прозябая в нищете. Какая растрата таланта!
Старый ученый хранил ледяное молчание.
Гость посмотрел на дом и улыбнулся:
— Мы ведь старые друзья. Неужели даже чаем не угостишь?
Они прошли внутрь. Из угощения была лишь простая остывшая кипяченая вода.
Старец коснулся пальцами края чашки и, окинув взглядом голые стены жилища, усмехнулся:
— До чего же убого. Ни ценной утвари, ни каллиграфии на стенах. Словно это временное пристанище, которое можно покинуть в любой миг.
Ученый молча созерцал его несколько секунд, а затем со спокойным видом пригубил воду:
— Пять цветов притупляют зрение; пять звуков притупляют слух; пять вкусов притупляют вкус. Говори прямо, Лу, зачем пришел.
Улыбка сошла с лица гостя. Он поставил чашку и заговорил серьезно, вкладывая в слова всю душу:
— Я пришел просить тебя, брат Жухуэй, оставить затворничество и войти в мой штаб, чтобы вместе вершить великие дела.
Старый ученый так и прыснул от смеха:
— Ты, бездарь, плетущийся в самом конце списка? И ты смеешь предлагать мне стать твоим советником?
Гость, уже много лет занимавший высокий пост, ничуть не обиделся:
— Способности мои и впрямь средние, и то, что я сумел получить степень цзиньши – заслуга предков, не иначе. Куда мне до тебя, брат Жухуэй! Ты ведь был в числе лучших, и сразу после экзаменов государь приблизил тебя к себе, назначив младшим секретарем в Восточном дворце, при самом наследнике.
Он вздохнул и продолжил:
— Но судьба изменчива. Буря реформ в первые годы девиза Чанцин похоронила и партию наследного принца, и тебя самого.
Ученый отставил чашку, и лицо его сделалось еще суровее:
— Сразу видно – долго сидишь в чиновничьем кресле. Знаешь, куда ударить, чтобы побольнее уколоть.
— Тебе чудом удалось выжить в той заварухе, но имя твое вычеркнули из списков, навсегда закрыв путь к службе, — с сожалением проговорил старец. — Но я знаю, брат Жухуэй, твоя забота о Поднебесной никуда не делась. Сейчас в Восточной столице неспокойно: у границ зубы скалит армия Чэнчжао, внутри рыщут лазутчики, а по дорогам бродят толпы беженцев. Прошу, помоги мне.
Договорив, он поднялся, расправил складки одежды и с самым серьезным видом склонился в глубоком, почтительном поклоне.
Но старый ученый лишь презрительно фыркнул:
— Неужели у грозного наместника Восточной столицы в подчинении не осталось толковых людей? Похоже, этот придворный евнух совсем зажал тебя в тиски.
Старец продолжал стоять, согнувшись в поклоне и не шевелясь.
Усмешка медленно сползла с лица ученого. Он погрузился в молчание.
Он смотрел на гостя, но взгляд его казался устремленным куда-то сквозь него, словно в этот миг старик мысленно перенесся в далекое прошлое. — Я давно разочаровался в императорском дворе. И судьба государства, и жизнь простого люда – все это меня больше не касается. К чему неволить человека, брат Лу?
Старец по фамилии Лу помолчал, а затем с тихим вздохом выпрямился:
— Что ж, у каждого свой путь, насильно мил не будешь.
Однако он тут же сменил тему:
— Брат Жухуэй, помнится, когда наследный принц принял яд в Восточном дворце, его верные стражи помогли уцелевшему младенцу бежать из Чанъаня. По дороге их преследовали, и немало мастеров подземного мира сложили головы, оберегая дитя. Среди них была дева, искушенная в тайных искусствах Мо-цзы, обладавшая невероятным мастерством. Ты ведь тоже был среди беглецов…
— Дела давно минувших дней, стоит ли ворошить прошлое? — Резко оборвал его ученый.
Казалось, эта тема была для него под строжайшим запретом.
Старец пристально вгляделся в его лицо:
— Тебе, должно быть, неизвестно, но позже эта дева проникла в императорский дворец и потребовала у государя зацепки, ведущие к сокровищнице императора Мин-цзуна. Поговаривают, у нее на руках осталась реликвия, открывающая доступ к казне. Вы ведь шли одним путем, неужто тебе ничего не известно?
Старый ученый опустил глаза к чашке с водой:
— Я тогда был мелкой сошкой, чиновником самого низшего ранга, не смыслившим ни в боевых искусствах, ни в интригах. Плыл по течению, только и всего. А та дева была гением, перед которой даже императорская гвардия оказалась бессильна. С какой стати ей делиться со мной подобными тайнами?
Гость промолчал, никак не показав, поверил он или нет.
Они в молчании допили воду. Старец поднялся:
— Государь уже в летах, здоровье его слабеет с каждым днем. В столице затевается большая игра. Если решишь встать под мои знамена – обещаю, я добьюсь твоего возвращения на службу и сниму все прежние обвинения. Мы сможем начать сначала. У меня много дел, так что не стану задерживаться. Мои двери всегда открыты.
Он вышел из дома, а вслед ему донесся тихий, полный горечи голос старого ученого:
— Повсюду полыхает пламя смуты, генералы стягивают войска, грезя о тронах. В тишине плетутся заговоры, сверкают скрытые клинки, а за пышными воротами богачей, упивающихся вином, стынут на ветру кости бедняков. Евнухи прибрали к рукам власть, решая судьбы мира, а Сын Неба лишь безвольно опускает взор. Все эти важные господа в дорогих одеждах – лишь хищные звери под маской добродетели, поправшие все законы приличия…
…
Расписание в школе даосизма отличалось строгим порядком. Утром шли два больших занятия, посвященных толкованию четырех канонов – это именовалось Учением.
После полудня наступало время прикладных дисциплин: талисманы, гадание, дыхательные практики, кулачный бой, медицина, история и алхимия – это именовалось Искусством.
Даос Ляньян-цзы, представитель Северной школы, вел дневные занятия, обучая студентов укреплению тела, искусству сохранения жизни и основам алхимического пути Внешней и Внутренней пилюли.
— Великий алхимический путь уподобляет Небо и Землю плавильной печи, силы Инь и Ян – древесному углю, а дух, жизненную силу и семя – снадобьям, дабы взрастить золотую пилюлю в собственном теле. Посему сперва укрепляют плоть, а затем совершенствуют дух, достигая гармонии телесного и духовного… — Ляньян-цзы вещал с закрытыми глазами, покачивая головой и явно наслаждаясь собственным красноречием.
Ученики, стоявшие в тренировочных стойках, слушали его в полнейшем замешательстве, мало что понимая.
Хуанфу И, балансировавший на одной ноге в позе золотого петуха, поднял руку:
— Помощник Ученого, раз уж и те и другие принадлежат к алхимическому направлению, отчего в Северной школе принято воздержание, а в Южной практикуется парное совершенствование? Вы ведь вышли из одного истока, но методы ваши совершенно противоположны.
Ляньян-цзы нахмурился:
— Бедный даос принадлежит к Северной школе, посему говорит лишь о методах золотой пилюли и ни о чем более.
Было видно, что тема для него неприятная и развивать ее он не желает.
Но Хуанфу И не унимался:
— И все же, кто сильнее – Южная школа или Северная?
Ляньян-цзы на автомате выпалил:
— Северная школа закаляет саму плоть, взращивая истинную внутреннюю пилюлю – и это великий, сияющий путь! Южная же школа лишь гоняет потоки Инь и Ян, создавая призрачный зародыш, Первородный Дух. Это не более чем уловки и обходные пути!
— О-о-о… — протянули притихшие ученики.
Ляньян-цзы рассвирепел и отвесил Хуанфу И увесистый подзатыльник, отчего тот едва не полетел на землю:
— Слишком много болтаешь!
В этот момент Янь Шисюй, который до сих пор вел себя тише воды ниже травы, стараясь ничем не привлекать внимания, вдруг заговорил:
— Сегодняшние слова Помощника Ученого стоят десяти лет изучения мудрых книг. Однако великий путь золотой пилюли столь глубок и сложен, что даже я, будучи первым в списке, мало что уразумел. У меня есть великое желание постичь искусство алхимии, посему прошу Помощника Ученого наставить меня.
В империи Великая Шэн среди образованных мужей и аристократов увлечение алхимическими снадобьями считалось делом благородным и обычным, так что его интерес выглядел вполне естественно.
Он затеял этот разговор лишь для того, чтобы втереться в доверие к Ляньян-цзы и со временем выведать у него секреты внутренней алхимии.
Даос, услышав это, заметно повеселел и с теплотой в голосе произнес:
— Если у тебя лежит душа к алхимии, приходи ко мне в плавильню.
…
Навалились сумерки, обозначая конец еще одного дня.
Тьма окутала землю, унося с собой дневной зной.
В тихом дворике весело полыхал огонь в очаге. Трое юношей сидели у каменного стола, попивая чай в ожидании, пока сварится уха.
На ветку пышной софоры бесшумно опустилась маленькая черная птица, скрывшись в листве.
Хуанфу И вдруг предложил:
— Уха – это, конечно, хорошо, но каждый день одно и то же надоедает. Давайте поймаем какую-нибудь птицу и зажарим?
«Какую еще птицу, идиот!», – мысленно выругался Янь Шисюй, а вслух возразил:
— Птицы такие милые, зачем их есть? Брат Цзыяо, ты ведь то и дело бегаешь через стену наружу, почему бы тебе не принести нормальной еды из веселого квартала?
Хуанфу И рассмеялся:
— Эх, Бохэн, ничего-то ты не понимаешь. Если приносить готовую еду снаружи, то и посуду мыть не придется. А это значит, что мы лишим нашего дорогого брата Гао возможности совершать свое ежедневное служение!
В последние дни Хуанфу И повадился перекладывать всю мелкую работу по хозяйству на монаха Гао Мэя, прикрываясь его обетами.
Использовал его как безотказную прислугу.
Янь Шисюй иногда молча потворствовал этому.
Монах Гао Мэй с каменным лицом отозвался:
— Я должен поблагодарить тебя за заботу?
— Ну что ты, не стоит благодарностей! — Ухмыльнулся Хуанфу И. — Скажи лучше, брат Гао, ты ведь принял обет исполнять чужие желания ради того, чтобы однажды совершить великое деяние и принести мир во всю Поднебесную?
Монах удивленно воззрился на него:
— Как ты догадался?
— Я с детства мастерски читаю по лицам, — похвастался Хуанфу И. — Отец всегда говорил, что у меня задатки министра, да только с учебой не ладится, вот он и упек меня сюда книги читать. У тебя, брат Гао, благородные помыслы и чистая душа, твои мотивы легко понять. Вот Бохэн – совсем другое дело. Он скрытен, я до сих пор не могу его раскусить.
Янь Шисюй, не ожидавший, что разговор зайдет о нем, растерялся.
Гао Мэй тоже посмотрел на него:
— С чего ты взял?
— Из нас троих Бохэн самый младший, а ведет себя так, словно уже жизнь прожил, — пояснил Хуанфу И. — Ли Яньчжэнь задирает его – он и ухом не ведет. Сверстники спорят о философии и канонах – ему скучно. Ни питейные заведения, ни девицы его не прельщают. Скучный, как старый дед.
Монах покачал головой:
— Позавчерашние речи академика Ванцзи заставили меня усомниться в себе, да и остальные ученики потеряли покой. Один лишь Бохэн остался невозмутим, словно познал все тайны этого мира и держит судьбу за хвост. Ни тени гордыни, ни капли хвастовства. Он совсем не похож на юношу. Скорее напоминает тех хитрых царедворцев в Чанъане, что умеют таиться и выжидать своего часа.
Янь Шисюй чуть чаем не подавился и поспешил оправдаться:
— Я вырос в бедности, и жизнь рано научила меня не высовываться. Не надо меня перехваливать, братья.
В душе у него зародилась нешуточная тревога.
Он думал, что если будет держаться в тени, то сойдет за серого середнячка, но упустил из виду одну деталь. Его здешние сокурсники – молодые, горячие юнцы, полные амбиций и самомнения. Ни их жизненный опыт, ни кругозор не шли ни в какое сравнение с его багажом взрослого мужчины, прошедшего суровую школу выживания в современном офисном мире.
К тому же между ними лежала пропасть в целую эпоху – между традиционным аграрным обществом и индустриальной цивилизацией.
Его напускное спокойствие и зрелость, напротив, выделяли его из толпы, как журавля среди кур.
Ладно другие ученики еще не присмотрелись, но Гао Мэй и Хуанфу И, с которыми он делил кров, уже начали что-то подозревать.
«Нужно срочно придумать себе какую-то маску…»
У него не было выбора. За полмесяца в этом мире он твердо усвоил одно правило: хочешь выжить – не выделяйся.
Только притупив свои грани и слившись с толпой, можно было рассчитывать на безопасность.
К счастью, как раз подоспела уха.
Янь Шисюй тут же перевел разговор на другую тему:
— Давайте есть, пока горячая.
Утолив голод, он вернулся к себе и запер дверь. Снежная Ин пряталась в ветвях дерева до тех пор, пока монах Гао Мэй не перемыл всю посуду и не ушел спать.
Лишь после этого она порхнула на подоконник и радостно защебетала:
— Я стащила еще одну!
С этими словами она выплюнула на стол мокрую горошину.
На столе уже красовалось шесть таких же желтых горошин – улов птицы за вторую половину дня.
Янь Шисюй одновременно обрадовался и заволновался:
— Так много? Ты что, обчистила его до нитки?
Эти пилюли были созданы из редчайших духовных трав и стоили целое состояние. Если за ними начнется охота, ему несдобровать.
Снежная Ин запрыгала по столу, гордо выпятив грудку:
— В плавильне никого не было, бери – не хочу!
— Умница, хорошая птичка, — Янь Шисюй ласково погладил ее по голове. — Ложись спать, а в полночь я возьму тебя с собой наружу.
Этой ночью должна была состояться встреча с заговорщиками из общества «Переправа Звездного Плотника». Он не стал принимать пилюли, а уселся на постели, погружаясь в медитацию.
…
Час Крысы. В школе воцарилась глубокая тишина.
На темном небе одиноко светила половинка луны, звезд почти не было видно.
В столовой стоял кромешный мрак, дверь была приоткрыта.
Сидевшая на крыше птица тихонько свистнула дважды. Тень скользнула через круглые ворота и замерла посреди двора.
Незнакомец был во всем черном, лицо закрывала маска, а волосы были убраны под темную косынку – видны были только глаза.
Он уставился на приоткрытую дверь столовой и, вглядываясь в темноту, негромко позвал:
— Старший, я пришел.
Комментарии