Там, где собираются ученые мужи и книжники, никогда не обходится без возвышенных споров и рассуждений о Дао. В Великой династии Шэн процветали науки и искусства, а книжное наследие вбирало в себя учения сотни философских школ. Читающие люди Поднебесной разделились на два лагеря.
Одни опирались на конфуцианство, используя учения легистов, дипломатов, военных и моистов лишь как прикладные инструменты. Другие же во главу угла ставили Дао, подчиняя ему идеи всех остальных школ.
Так в литературном мире сложилось соперничество ста школ.
Двести лет смуты довели эти идейные разногласия до предела, втянув всех книжников Поднебесной в бурный водоворот партийной борьбы.
Великая Шэн погрузилась в хаос из-за своеволия военных округов – цзедуши, а увядать начала из-за бесконечной грызни чиновничьих фракций.
Сад при Обители даосских наук.
Здесь росли вековые сосны и изумрудные кипарисы, меж которыми цвели гибискусы, осенние бегонии и водяные лилии. В начале осени цветы пламенели яркими красками, зелень пышно разрослась, и воздух был напоен сладким благоуханием.
Янь Шисюй и Хуанфу И шли по извилистой тропинке, выложенной окатышами. Вскоре перед ними открылся просторный вид на беседку, пруд и каменную горку.
У самой воды, где в глубине плавали пестрые карпы, за низкими столиками чинно сидели ученики.
В самой беседке за двумя столиками расположились пышная, обольстительная даосинка и даос Ванъюань.
Когда Янь Шисюй и Хуанфу И подошли, монах Гаомэй стоял посреди собравшихся – один против всех – и горячо спорил с книжниками.
— Прошу прощения, припоздали! — Хуанфу И увлек Янь Шисюя к самым дальним местам, то и дело кланяясь и извиняясь.
Многие ученики покосились на них, но, поскольку спор был в самом разгаре, не стали прерываться на приветствия.
— Это свежие фрукты с Северного рынка, ешь скорее, — Хуанфу И придвинул к Янь Шисюю груши, дыни и финики.
— А ты почему не ешь? — Спросил Янь Шисюй.
— Да мне они уже приелись. Ты у нас бедный – вот и налегай, — ответил Хуанфу И с видом благодетеля, опекающего нищего сироту.
— Ну, премного благодарен…
В беседке даос Ванъюань пригубил из чарки сосновое вино и негромко заметил:
— Познания этого монаха посредственны, но его жизненный опыт и кругозор куда шире, чем у этих мальчишек. Он долго скитался в миру и повидал всякое. Вчера младший брат Ляньянцзы говорил, что среди новоприбывших есть один с волей твердой, как гранит, но с разумом мутным, словно илистое болото. Должно быть, это он.
Гу Ханьчжан посмотрела на площадку перед бесединкой, задержала взгляд на монахе Гаомэе и с улыбкой покачала головой:
— Нет, не он. Душа этого монаха тверда, а разум чист и прозрачен. Он человек искренний.
Ее голос звучал нежно и певуче, услаждая слух.
Легкий ветер занес в беседку лепестки цветов вместе с тонким ароматом, колыхнув подол ее платья и пряди волос. Лицо ее напоминало нежный персик, глаза сияли подобно звездам, а белая шея казалась высеченной из тончайшего нефрита. Она была полна пленительного женского очарования.
Ученики снаружи разделись: половина следила за спором, половина – украдкой любовалась ею.
— Кто же тогда этот юноша? — Спросил даос Ванъюань. — Коли разум его подобен илистому болоту, путь совершенствования для него будет тяжек, но для чиновничьей службы он – прирожденный делец.
Разум, подобный болоту, означал обилие мирских мыслей, расчетливость, избыток жизненного опыта и глубокую проницательность.
Такое часто встречалось у старых лис, съевших собаку на дворцовой службе.
А непреклонная воля в сочетании с этим позволяла добиваться любых целей.
Гу Ханьчжан улыбнулась:
— Завтра как раз мой черед дежурить, тогда и погляжу.
Даосы школы Даньдин практиковали двойное совершенствование духа и тела. И дух этот вел свое начало от Первородного Духа.
Тем временем Янь Шисюй уже почти расправился с фруктами, оставив одну грушу, несколько фиников и половину грозди винограда, чтобы отнести в комнату Сюэи.
До его слуха долетали обрывки спора между Гаомэем и остальными.
Обсуждали они, как снять осаду с Восточной столицы.
Ученики из фракции Еманьшэн ратовали за войну, а Гаомэй – за мирное соглашение.
Один из книжников в белоснежном халате, прямо сидевший за столом, вещал с великим пафосом:
— Войско Чжао не стоит и тени страха! Содержать тридцатитысячную армию – дело разорительное, припасы тают с каждым днем. В окрестностях Восточной столицы проведена полная зачистка, так что провиант они могут везти только со своих земель. Они уже пропустили весенний сев. Доживем до следующей весны – и они сами уйдут.
Лицо этого юноши было прекрасным, как изваяние из нефрита, а манеры выдавали благородное происхождение. Обликом он лишь самую малость уступал Янь Шисюю.
Хуанфу И шепнул на ухо другу:
— Это Лу Чжао, первый среди учеников Еманьшэн. Он внук самого наместника Восточной столицы, фигура влиятельная. И сегодняшний пир устроен на его деньги.
Янь Шисюй удивился:
— Внук наместника?
Что ж, положение действительно завидное.
Монах Гаомэй возразил:
— Солдаты мятежных округов не пашут землю, с чего бы им заботиться о севе? А вот в Восточной столице водные пути перекрыты, подкрепление от двора задерживается, и цены на рис в городе растут с каждым днем. Простой люд уже на пределе сил. Угроза от цзедуши не разрешится за день, но жизни людей находятся в смертельной опасности прямо сейчас. За грядущую зиму от голода погибнет без счета душ.
Лу Чжао снисходительно усмехнулся:
— И из-за того, что чернь голодает, государству нужно склонить голову перед бунтовщиками? Монах, великое счастье, что ты не чиновник. Иначе весь народ Поднебесной стал бы заложником в руках мятежников.
Вокруг раздался дружный смех.
— Если почтенный наставник столь милосерден, то почему бы ему не читать сутры в своем монастыре? Зачем он явился в Обитель даосских наук?
— Государственная служба – не место для сострадания.
— На войне всегда гибнут люди, глупый монах!
Ученики наперебой сыпали насмешками, и среди них громче всех заливался Ли Яньчжэнь и другие новички.
— И никто не заступится за брата Гаомэя? — Янь Шисюй нахмурился.
Здесь же собрались лучшие ученики первого ранга. Неужели все они лишь подхалимы, заискивающие перед сильными?
Хуанфу И, очищая виноградину, тихо проговорил:
— Прежде двор сквозь пальцы смотрел на то, что в военных округах власть передается от отца к сыну, лишь бы задобрить их. Но теперь ветер переменился.
«Ага, значит, все они просто чуют, куда дует политический ветер», – понял Янь Шисюй.
Неудивительно, что монах остался без поддержки.
Гаомэй насупился, в его голосе закипел гнев:
— Ваши жизни – это жизни, а жизни простого люда – ничто?
Лу Чжао поднялся, завел руки за спину и холодно бросил:
— Усмирить мятежников и вернуть процветание – вот истинное благо для народа, чтобы люди могли жить в покое. С твоим же бабьим милосердием великих дел не совершить!
Монах повысил голос:
— Но я вижу лишь горы трупов, реки крови, заброшенные пашни и людей, пожирающих собственных детей от голода! Прошло двести лет, а цзедуши все так же бесчинствуют, и народ все так же страдает!
Хуанфу И прошептал:
— Плохо дело. Брат Гаомэй поддался гневу. Он проиграл.
И действительно, губы Лу Чжао тронула торжествующая усмешка:
— Если брат Гаомэй желает излить душу, пусть идет к дверям управы.
Вокруг снова захихикали.
В философских спорах побеждает тот, кто заставит противника замолчать или склонит большинство на свою сторону.
Монах вышел из себя, скатился от доводов к обвинениям и крику, и в глазах толпы это означало поражение.
Лу Чжао бросил победный взгляд на беседку и вальяжно сел на свое место.
В этот момент среди столов раздался спокойный голос:
— Речи брата Лу весьма возвышенны и заставляют задуматься. Однако у меня есть три вопроса, и я просил бы почтенного брата просветить меня.
Эти слова мгновенно привлекли всеобщее внимание, включая обоих Помощников Ученого в беседке.
Заговоривший юноша был невероятно красив. Сидя в тени деревьев, он казался живой картиной.
Лу Чжао нахмурился:
— Как имя этого благородного брата?
Глаза Ли Яньчжэня блеснули, и он поспешил выкрикнуть:
— Это же наш лучший ученик, Янь Шисюй! Его вступительное сочинение в Обители признали планом спасения государства! Брат Лу, тебе не так-то просто будет превзойти нашего первого ученика!
Эти слова прозвучали как откровенная провокация.
Один из старших учеников Еманьшэн возмутился:
— Перед талантом брата Лу мы все склоняем головы!
— О каком еще «плане спасения государства» мы слыхом не слыхивали?
— Брат Лу с малых лет изучал каноны под руководством своего деда-наместника. Кто в Обители может сравниться с ним в вопросах управления государством?
— Интересно, из какой семьи этот Янь? У какого великого книжника он обучался до Обители?
— Ха, своеволие военных округов – великая беда, и если его план действительно хорош, с чего бы ему ратовать за мир?
— Если двор уступит бунтовщикам, как он сохранит свое лицо?
Старшие ученики наперебой выражали недовольство.
Новички же помалкивали, с любопытством предвкушая зрелище.
Им и самим не терпелось проверить в деле этого загадочного «лучшего ученика».
В беседке Гу Ханьчжан посмотрела на статного юношу и с улыбкой спросила:
— Так это и есть Янь Шисюй? Неужели слухи о его плане спасения государства правдивы?
Она помнила это имя – оно мелькнуло перед ней во время проверки экзаменационных свитков.
Сидевший рядом даос Ванъюань кивнул:
— Так сказал сам Учитель, разве в этом могут быть сомнения? Однако спорить сейчас о войне или мире неразумно – двор уже принял решение.
Откашлявшись, он громко объявил:
— Эта тема исчерпана. Почему бы вам не выбрать другой предмет для обсуждения?
Помощник Ученого высказал свою волю, и Лу Чжао, разумеется, не посмел перечить. Он обратился к Янь Шисюю:
— Я много слышал о твоем имени, брат Янь. Говорят, у тебя есть великие замыслы по умиротворению Поднебесной. Сегодня нам представился удобный случай, давай же обсудим при всех меры против цзедуши.
— Не соглашайся, — Хуанфу И улыбался, но процедил сквозь зубы:
— Он внук наместника Восточной столицы. С детства крутился в этих кругах, в борьбе с мятежниками никто здесь не смыслит больше него.
Янь Шисюй кивнул. Он трезво оценивал свои силы: проблема цзедуши была слишком сложной, а он даже не знал точного числа мятежных провинций.
— В этом нет нужды! — Громко ответил Янь Шисюй. — Мои взгляды совпадают с мнением брата Гаомэя. Если брат Лу сможет ответить на мои три вопроса, я признаю свое поражение.
Это был открытый вызов!
У присутствующих мгновенно загорелись глаза.
Комментарии