Глава 31: «Неужели писать прозу так трудно?»
В третьи выходные октября, когда Линь Чаоян вернулся домой после субботних занятий, Тао Юйшу вдруг огорошила его новостью: завтра она собирается уйти из дома на весь день. Линь Чаоян несказанно обрадовался, решив, что жена наконец-то надумала развеяться и как следует погулять.
Однако выяснилось, что завтра в книжный магазин «Синьхуа» на Ванфуцзин должны завезти партию «Библиотеки шедевров зарубежной литературы», и ей нужно прийти пораньше, чтобы занять очередь и успеть ухватить книги.
В будущем давка в очередях за книгами покажется сказкой, чем-то из ряда вон выходящим.
Но в период с конца семидесятых до середины восьмидесятых это было делом самым что ни на есть обыденным.
Людям будущего трудно вообразить ту горечь книжного голода, что длился десять лет. После семьдесят шестого года духовные стремления народных масс, подавляемые долгие годы, вырвались наружу бурным потоком. Книжные лавки превратились в обязательные пункты паломничества для многих горожан в их свободное время.
Особенно в первые годы политики реформ и открытости, когда в стране остро ощущалась нехватка бумаги. Это не позволяло издательствам наращивать тиражи, отчего читательский ажиотаж становился еще более напряженным.
Доходило до того, что всякий раз, когда в магазин поступала партия новинок, у дверей с самого раннего утра выстраивалась огромная очередь. Порой хвост ее растягивался на целый километр, и частенько случалось так, что, простояв полдня, человек уходил ни с чем.
В тот день Линь Чаоян был вытянут Тао Юйшу из-под теплого одеяла на рассвете. Не было еще и семи утра, когда они добрались до магазина на Ванфуцзине, а очередь уже растянулась почти на полкилометра.
Тао Юйшу с тревогой глядела на толпу впереди. — Ох, знала бы – не завтракала бы, — сокрушалась она.
Супруги встали в половине шестого, поели, наскоро умылись и примчались на велосипедах, но не учли, что нашлось немало тех, кто готов был «выкладываться» еще сильнее.
Достаточно одного смутьяна, чтобы лишить покоя остальных – в этом и заключается проклятие чрезмерного соперничества.
— Книги – это, конечно, важно, но и без еды нельзя! — Утешал её Линь Чаоян.
Питая слабую надежду, они простояли до восьми часов. Стоило магазину открыться, как толпа хлынула внутрь, отпихивая друг друга.
Когда подошел их черед, новинки уже давно разлетелись.
— У них что, по десять глаз, чтобы столько книг перечитать? — Тао Юйшу с нескрываемой обидой и завистью провожала взглядом счастливчика, который, сияя от радости, выносил из магазина добрую дюжину томов.
— Ну полно тебе, женушка, не стоит оно того. Это же всё трудовой народ, свои люди, — Линь Чаоян всерьез опасался, что она бросится выяснять отношения. — Муж Ху-цзе из библиотеки работает как раз в «Синьхуа». Я попрошу её, может, она поможет тебе достать пару книг из этой серии.
Тао Юйшу отпустила свою обиду, и к ней вернулось самообладание. — Не стоит из-за нескольких книг влезать в долги по одолжениям. В крайнем случае, схожу в библиотеку и возьму почитать.
Слова про «взять почитать» были скорее самоутешением. В те годы популярные издания в библиотеках годами не задерживались на полках, и «Библиотека шедевров зарубежной литературы» была именно из таких дефицитных серий.
Раз уж с книгами не задалось, супруги не поехали домой, а отправились в кинотеатр.
В октябре того года высшее руководство посетило Японию с визитом, после чего в нескольких крупных городах страны прошла «Первая неделя японского кино». Показывали три картины: «Опасная погоня», «Сандакан, публичный дом № 8» и «История лисицы». Вслед за этим Шанхайская студия дубляжа выпустила «Опасную погоню» в широкий прокат.
Как раз в эти дни «Опасная погоня» начала масштабно демонстрироваться в кинотеатрах, мгновенно вызвав сенсацию.
Обычно, когда Линь Чаоян звал Тао Юйшу в кино, она не проявляла особого энтузиазма. Не то чтобы она не любила кинематограф, просто в большой столовой крутили сплошное старье, которое она видела уже невесть сколько раз.
А тут японский фильм, да еще и один из первых, привезенных из-за рубежа – разумеется, Тао Юйшу хотелось его посмотреть.
Для китайского зрителя семидесятых появление «Опасной погони» стало настоящим визуальным пиршеством.
Небоскребы и современная техника, мелькающие в кадре, напряженная атмосфера фильма о беглеце, метания героев между законом и человечностью… Все элементы «Опасной погони» завораживали публику той эпохи.
Едва сеанс закончился и народ потянулся к выходу, женщины принялись наперебой обсуждать то высокого красавца Дуцу с его волевым лицом, то очаровательную и наивную дочку богача Маюми, а то и вовсе диковинные небоскребы, машины и телефоны.
Тао Юйшу же первым делом изрекла:
— Подумать только, какие-то четыре японских острова сумели за тридцать послевоенных лет развиться до такой степени!
Линь Чаоян, глядя на её лицо, полное скорби о судьбах родины, не сдержал смешка.
— Ты чего смеешься? — Строго спросила Тао Юйшу.
— Да так, — Линь Чаоян тут же принял серьезный вид. — Япония смогла подняться в основном потому, что нашла себе хорошего «папочку»…
Золотая осень октября пролетела незаметно. И вот Линь Чаоян наконец дождался того, о чем мечтал, – квитанции на гонорар.
В повести «Пастух» было без малого семнадцать тысяч иероглифов. Редакция «Яньцзин вэньи» установила ставку в пять юаней за тысячу знаков. Итого – восемьдесят пять юаней, что почти равнялось его зарплате за два месяца.
Маленькая заначка начала пухнуть!
Квитанцию принес Чэнь Цзяньгун. В последнее время он стал для Линь Чаояна кем-то вроде связного с редакцией.
— Пошли, Цзяньгун, я тебя угощаю! — Воскликнул Линь Чаоян.
Раз уж гонорар на руках, нужно было проставиться, тем более что в последнее время Чэнь Цзяньгун немало ему помогал.
Однако тому сейчас было не до еды. — Да бог с ним, с обедом. Ты лучше глянь рукопись.
Линь Чаоян чуть не забыл, что обещал быть консультантом для «Вэйминху». Он взял бумаги из рук друга и внимательно их изучил.
— Это твой однокашник написал?
— Лю Чжэньюнь с курса семьдесят восьмого года.
— Проблем тут многовато, — констатировал Линь Чаоян.
— Цзяньин и Сяопин говорят то же самое. Они считают, что огрехов столько, что и править смысла нет – проще сразу завернуть. Но я подумал: парень только встает на этот путь, не стоит быть столь суровыми. Как думаешь, можно из этого что-то выжать?
Линь Чаоян задумчиво потер подбородок. — Придется перелопатить всё основательно.
Он вытащил из нагрудного кармана ручку, отвинтил колпачок и, прежде чем коснуться бумаги, уточнил:
— Исправлять прямо здесь можно?
— Нужно! Давай!
Чэнь Цзяньгун был только рад помощи. После того случая с правкой его собственной повести он безраздельно доверял Линь Чаояну.
Он завороженно наблюдал, как рука друга неустанно порхает над текстом. На страницах, и без того исписанных, один за другим появлялись пометки и аннотации. Всего через несколько минут лист был испещрен густой сетью правок и замечаний.
Линь Чаоян проделал это несколько раз, пока все слабые места рукописи не стали очевидны.
Он вернул бумаги Чэнь Цзяньгуну. — Пусть правит, опираясь на это.
— Чаоян, — восхитился тот, — если бы ты пошел в редакторы, стал бы знаменитостью.
— Куда мне, уровня не хватит!
Обменявшись еще парой фраз, Линь Чаоян вернулся в библиотеку, а Чэнь Цзяньгун снова уставился на густые ряды комментариев.
Он лишь вздохнул про себя: видать, чутье к слову у некоторых людей – дар врожденный.
Общежитие № 32 Яньда, комната 334. Это место служило одновременно и штабом литературного клуба «Четвертое мая», и редакцией журнала «Вэйминху».
Клуб существовал уже больше месяца. В нем было четыре секции: критики, прозы, драматургии и поэзии. В первый поток записалось более девяноста человек – почти весь филфак наборов семьдесят седьмого и семьдесят восьмого годов, плюс несколько любителей литературы с других факультетов.
Чэнь Цзяньгун, будучи заместителем председателя клуба, заведовал секцией прозы и редактировал «Вэйминху». Кроме него в редколлегию входили его однокурсницы Чжа Цзяньин и Ван Сяопин, а главным редактором был Цзоу Шифан.
Когда Чэнь Цзяньгун вернулся, девушки обсуждали Линь Чаояна. Утром Чжан Дэнин заходила на факультет, чтобы найти Цзяньгуна, и все решили, что у него выходит новая вещь. Его обступили с вопросами, но он хранил молчание.
И только когда лишние ушли, он шепнул тем, кто уже знал о литературных опытах Линь Чаояна, что Чжан Дэнин принесла тому квитанцию на гонорар.
— Сразу и не признаешь в нем таланта, — заметила Чжа Цзяньин. — А ведь надо же, напечатался в «Яньцзин вэньи».
Она и Ван Сяопин были коренными пекинками из непростых семей. Учеба на престижном филфаке Яньда и активная жизнь в университете наложили на них отпечаток некоторого высокомерия – не злого, скорее непроизвольного.
— А тебе не кажется, что в нем есть этакая гордыня? — Спросила Ван Сяопин.
— Гордыня? Да нет, вроде славный малый, общительный.
— А я думаю, он очень горд. Помнишь нашу первую встречу в колокольной беседке?
— Помню, нас Яочжун познакомил.
— Так вот, — Ван Сяопин пустилась в воспоминания. — По моим наблюдениям, те стихи, что мы читали, он явно знал и раньше. Но когда я спросила, любит ли он поэзию, он ответил, что ему нравится, как мы декламируем. Ты только вдумайся в эти слова!
Чжа Цзяньин нахмурилась. — Теперь, когда ты это сказала… пожалуй, что-то в этом есть.
Тут Чэнь Цзяньгун не выдержал и рассмеялся:
— Ох уж эти женщины! До чего же вы внимательны к мелочам.
— Глядите, как она всё подметила! — Поддела подругу Чжа Цзяньин. — Да у неё просто сердце не на месте. Не зря же она в первый же день сама с ним заговорила.
Ван Сяопин вскочила и попыталась зажать ей рот. — Хватит нести чепуху!
Чэнь Цзяньгун поспешил утихомирить их и положил рукопись на стол. — Ладно вам, за дело.
Он указал на листы. — Вы обе сказали, что рассказ Лю Чжэньюня «Ночь в бахче» спасать бесполезно. Когда я ходил за квитанцией, упомянул об этом Чаояну, и он его вычитал.
Чжа Цзяньин взяла рукопись и так и ахнула, увидев плотный слой пометок. — Да тут комментариев больше, чем самого текста!
Ван Сяопин тоже придвинулась ближе. — Это всё он написал? Какое же ангельское терпение!
Чжа Цзяньин бросила на неё лукавый взгляд, но сдержалась. — Тут Лю Чжэньюню проще всё заново переписать, чем исправлять. Стоит ли оно того? — Спросила она Чэнь Цзяньгуна.
— Конечно стоит!
За те годы, что Цзяньгун писал прозу, он хорошо изучил все тонкости. — Если не ткнуть его носом в ошибки, он может никогда и не понять, в чем они. Десять раз написать – не так полезно, как один раз выправить. Сколько в мире гениев, у которых всё получается само собой? Настоящие писатели рождаются в правках!
На этот раз Ван Сяопин не дала подруге вставить и слова. Пока те спорили, она не отрывала глаз от замечаний на полях.
— Брат Линь очень глубоко видит текст!
— Ты уже и это разглядела? — Всё-таки съязвила Чжа Цзяньин.
— Нет, ты посмотри вот на этот кусок… — Ван Сяопин была настроена вполне серьезно.
На самом деле, замечания, которые Линь Чаоян оставил в рукописи Лю Чжэньюня, мог бы выдать любой профессиональный редактор. Опытные спецы нашли бы еще больше изъянов.
Но в глазах этих двух «желторотых» студенток его мастерство выглядело невероятным.
Когда они вдоволь наобсуждались, Чэнь Цзяньгун забрал листы, чтобы отнести их автору.
У самого выхода он столкнулся с однокурсником.
— Лян Цзо!
— Цзяньгун, уходишь?
— Ага, рукопись занести. А ты чего здесь?
Лян Цзо, круглолицый парень в очках, улыбнулся. — Тоже рукопись принес.
— Отлично! Творения большого таланта я обязан изучить лично. Обожди меня, — Чэнь Цзяньгун обернулся к Ван Сяопин:
— Сяопин, глянь пока работу Лян Цзо, я скоро буду.
— Договорились.
Чэнь Цзяньгун вернулся в общежитие, разыскал Лю Чжэньюня и вручил ему листы.
Глядя на густые ряды исправлений и замечаний, Лю Чжэньюнь почувствовал, как внутри у него всё онемело.
Неужели… неужели писать прозу настолько трудно?
(Конец главы)
Комментарии